Война для пролетариев

МАРИНА ДАВЫДОВА об относительности войн в эпоху информационных технологий

После того как схлынул первый поток впечатлений от вида несчастных беженцев, от пепелищ, развалин и страшных рассказов очевидцев, начинаешь думать о другом. Об окончательной и бесповоротной деромантизации войны, случившейся в умах образованного сословия. Она случилась вроде бы давно, но если задуматься, недавно. Во второй половине ХХ века. Не раньше. Раньше идея, что отдавать жизнь за родину и за интересы родины, которые могли сосредоточиться в самых отдаленных точках земного шара (например, в альпийских горах, чьи снежные перевалы надо зачем-то героически форсировать), была привычной и само собой разумеющейся. Даже в самой рафинированной интеллектуальной среде. Достаточно вспомнить, как патриотично реагировал цвет российской интеллигенции — от Вячеслава Иванова до Николая Бердяева, не говоря уже о таком романтике, как Николай Гумилев — на начало Первой мировой. Один из умнейших людей своего времени, философ Владимир Эрн даже написал доклад «От Канта к Круппу», в котором находил истоки немецкого милитаризма в философии кенигсбергского профессора. В других европейских державах, втягивающихся в глобальную мясорубку, все было более или менее сходно. Отдельные голоса чувствительных натур — вроде голоса Германа Гессе —тонули в общепатриотическом рокоте. Войну, унесшую миллионы жизней, в Российской империи называли Второй отечественной (первой была с Наполеоном), хотя в отличие от 1941-го, где агрессор был очевиден, а вторжение противника на территорию страны не подлежало сомнению, в 1914-м война началась за пределами России. Конфликт на Балканах, где Гаврило Принцип выстрелил в эрцгерцога Франца Фердинанда, был еще дальше от нас, чем нынешний конфликт в Южной Осетии. Но за локальным столкновением стояли геополитические интересы больших держав. И понеслось...

Они и сейчас стоят. Америка делает ставку на Грузию как на свой форпост на Кавказе и территорию, через которую можно тянуть альтернативный российскому нефтепровод. Россия не хочет ни альтернативного нефтепровода, ни покушения на ее бывшие колонии. Америка не жалеет финансовых вливаний в своего человека, на беду оказавшегося неумным и жестоким неврастеником. Россия делает ставку на полукриминальный режим южноосетинского товарища Кокойты (какой же кокойте не выгодно пилить деньги из российского бюджета?). Так, собственно, и начинаются широкомасштабные войны. Поводы к ним не изменились. Изменилось отношение к поводам.

В интеллектуальной среде патриотическая риторика уже не в чести. А война совсем не в чести. В общем и целом к войне интеллектуалы относятся плохо, к интересам отечества — прохладно. И в этом смысле представители российского образованного сословия мало отличаются от своих американских или европейских собратьев. Редкий американский профессор не плюнул в портрет Джорджа Буша, начавшего войну в Ираке. Военно-патриотические рецидивы, конечно, случаются. У нас чаще, чем у них. Куда чаще. Но представление о войне как о деле возвышенном и благородном (а именно так она воспринималась на протяжении столетий) сейчас в интеллектуальной среде явление маргинальное. А интеллектуалов уровня Бердяева или Эрна среди патриотически настроенных граждан и вовсе не сыщешь. Это уж точно.

Вряд ли причиной тому только две страшные гекатомбы, случившиеся в Европе в первой половине ХХ века и, безусловно, отрезвившие человечество. Чудовищные, разорительные войны случались и прежде. В годы Тридцатилетней войны в Германии была уничтожена чуть ли не половина населения. Женщины отказывались рожать детей, нация была поставлена на грань вымирания. Но мир и сама Германия продолжали после этого воевать еще долгие столетия. И мало кто из европейских мыслителей считал войну делом богопротивным. Теперь считают многие. Где нынешние Байроны и Гумилевы? Нету. Потому что теперь случилась релятивизация реальности. Средства массовой информации явили ее нам во всей красе. Когда в дни конфликта я переключала свой телевизор с программы «Вести» на телеканал CNN, то невольно начинала думать, что речь идет не об одной и той же войне, а о двух совершенно разных, словно бы случившихся на разных планетах. В одной жестокие грузины убивали женщин и детей. В другой русская военщина пыталась свергнуть законно избранного президента Грузии, считая его противозаконно избранным. И на какую войну прикажете отправляться? На ту или на эту? Реальность неуловима. И чем она неуловимей, тем более расплывчаты для образованного, имеющего доступ к информации человека общественные идеалы, и тем менее прочны скрепы публичной солидарности. Современный интеллектуал все сильнее чувствует свою отдельность от социальных, этнических и государственных структур. Он автономизируется.

На протяжении веков представитель благородного сословия (а оно долгое время было тождественно интеллектуальной элите) отличался от представителей сословия неблагородного тем, как он относился к войне. Не только этим, но этим не в последнюю очередь. Война была для него делом чести. Общественным долгом, который стоял выше жизни. Сейчас мы оказались в диаметрально противоположной ситуации. Война идеализируется представителями социальных низов, которыми манипулирует политический истеблишмент, отчужденный от проповедуемых им идей, как современные трудящиеся от средств производства. Для простых граждан патриотическая риторика и долг перед отчеством еще наполнены каким-то смыслом. Для интеллектуальной элиты она кимвал бряцающий. Элита давно поняла, что справедливую войну ведут те, у кого грамотнее и изощреннее работают средства массовой информации.


Еще по теме:

Гиги Гуледани. Несколько дней и одна ночь
Павел Пепперштейн. Две руки одного тела
Александр Пятигорский: «Нормально омерзительно»
Ольга Славникова. Что делать?
Екатерина Деготь. Что значит «Нет войне»

Ссылки

• Гиги Гуледани. Несколько дней и одна ночь
• Павел Пепперштейн. Две руки одного тела
• Александр Пятигорский: «Нормально омерзительно»
• Ольга Славникова. Что делать?
• Екатерина Деготь. Что значит «Нет войне»