Без слов, или Нобелевский императив

Если бы Акунин написал роман о Ходорковском — в дополнение к переписке, это было бы существенным шагом к Нобелевской премии

«Я всегда полагал, что литература подобна морю, точнее — полету птицы, которая скользит над волнами, играющими в блеске солнца». Правда, красиво. Даже слишком красиво. В стиле Баха. Ричарда Баха... Это слова Жан-Мари Гюстава Леклезио, нобелевского лауреата.

Англоязычный мир возмущен нынешним присуждением Нобелевской премии по литературе. Американцы вспоминают, что они не получали Нобеля с 1993 года, когда лауреаткой стала Тони Мориссон, эта воительница за права женщин и афроамериканцев, то есть и тех и других в одном лице. Кстати, в этом смысле новый нобелевский лауреат должен вполне американцев устраивать. «Я не знаю, как это возможно, но это так — я индеец», «Мне долгое время грезилось, что моя мать негритянка», — это говорит Леклезио, который свой следующий роман собирается посвятить памяти президента Сенегала Леопольда Сенгора.

Тем не менее американцы обижены. Они говорят: у нас есть Филип Рот и Пол Остер и, понятное дело, видят в решении Шведской академии козни Старого Света и откровенно антиамериканские настроения. Ну еще бы — вручить премию французу!

Англичане тоже возмущены, несмотря на то что за последние пять лет лауреатами стали Гарольд Пинтер и Дорис Лессинг (а плюс к тому Джон Кутзее хоть и не британец, но букеровский лауреат и в Англии хорошо известный). Хотя, если уж говорить начистоту, чем Дорис Лессинг лучше Леклезио? Благодаря издательству «Амфора» российский читатель может ознакомиться с творчеством экспансивной британки, получившей, по ее словам, «все эти чертовы премии», — почти в полном объеме. Скажем, космическая пенталогия «Канопус в Аргосе» стоит того, чтобы хотя бы взглянуть, как может писать нобелевский лауреат.

На самом же деле, кажется, все просто: нобелевским лауреатом может стать любой писатель, маркированный хоть каким-нибудь заметным социальным поведением, хоть какой-нибудь «общезначимой», «общегуманитарной» жестикуляцией. Нобелевский лауреат, вне всяких сомнений, не просто «большой писатель», но явно «больше, чем писатель». Настолько больше, что писателем может и не быть вовсе.

В этом смысле Нобелевская премия на удивление архаична. Она учитывает даже не литературную программу, не идеологию, не художественные достижения. Она приближает нас к старому позитивистскому поведению, к знакомой схеме времен «критического и социалистического реализмов»: писатель — он «учитель жизни», «совесть нации» (для Нобеля лучше даже — наций), образец для подражания. А литература — совершенно особое сочетание «слова» и «дела», в котором главным, несомненно, оказывается «дело». Лауреат Нобелевской премии 2008 года абсолютно в пандан этой концепции заявил: «Я писатель ангажированный, в том смысле, что, если я называюсь писателем, я не могу оставаться равнодушным по отношению к несправедливости и насилию».

В этом смысле, если обратиться к нашей российской словесности, наиболее подходящий кандидат на Нобелевскую премию — Эдуард Лимонов. Я абсолютно убежден, если бы его имя попало в списки «возможных нобелевских лауреатов», Лимонов смог бы скорректировать свое поведения «под Нобеля». Даром, что ли, он объявил себя наследником Солженицына.

Или вот еще. Если бы Акунин написал роман о Ходорковском — в дополнение к переписке, если бы придал своей акции соответствующий художественный размах (как Иванов с Парфеновым — воспеванию уральской горно-заводской цивилизации), это тоже было бы существенным шагом к Нобелевской премии. И романы о Фандорине читались бы уже иначе. Под другим углом зрения.

В результате, между прочим, получается довольно забавная вещь. Литература, в свете концепций и предпочтений Шведской академии, рассматривается как художественный жест, как манифестация или акция. Писатель, по существу, приближается к художнику, «писательство» — к актуальному искусству. Изобразительность как таковая уже как будто значения не имеет. В пределе своем литература должна быть освобождена от слова — «О если б без слова сказаться душой было можно...». Удивительным новым смыслом наполняется этот призыв «чистого лирика».

И получается, что Нобелевская премия, закосневшая в своем «ретроградстве», «обскурантизме», политической «ангажированности» и эстетической зашоренности, стоит тем не менее на самых передовых позициях. В авангарде, так сказать.


Еще по теме:
Николай Александров. Нобелевская премия-2008

Ссылки

• Николай Александров. Нобелевская премия-2008