ИНИЦИАЛЫ НА ЛИНЕЙКЕ

МАКСИМ СЕМЕЛЯК на коротком свидании с музыкой, которая его мало интересовала

Рано утром в пятницу меня разбудил укоризненный писк смс. Я нашарил рукой телефон, на экране высветилось: «Ну разве «Bad» не великий альбом?!» Писала давняя знакомая, в вопросах музыкального искусства любившая сочетать искреннюю строгость с простительной впечатлительностью. Я набрал: «Охотно верю» и перевернулся на другой бок. Тут же пришел ответ: «Ты, я вижу, ничего в музыке не понимаешь, и, судя по всему, никогда не понимал!!!» Пришлось признаться, что альбома «Bad» я никогда в жизни не слышал, и пообещать немедленно восполнить пробел. Самому вдруг стало интересно.

Гонимый азартом и раздражением, я спустился вниз и уселся за компьютер. Выудить «Bad» из бесхозного сетевого болота было делом нескольких секунд. Шел дождь, за окном как невостребованные эсэмэски пищали дятлы, которых в этом году развелось великое множество. Где-то в районе песни «Liberian Girl» я ощутил спокойное поверхностное наслаждение. Я понял, что ничего не потерял — в том смысле, что ровно те же умеренно щекотливые эмоции посещали меня и при первом знакомстве с этим исполнителем.

В одиннадцатилетнем возрасте я вырезал из какого-то социалистического киножурнала его фотографию и примерно тогда же послушал на записанной соседом с четвертого этажа кассете пару песен. Я совершенно не воспринимал Майкла Джексона как музыку — с тем же успехом можно было рассматривать спейс-шаттл в виде транспорта. Я смотрел на его портрет, и, пожалуй, больше всего мне пришлась его кожаная куртка со множеством молний. Иначе говоря, Джексон символизировал собой весь мыслимый синкретизм поп-культуры — он вообще не разлагался на составляющие. Он был примерно как Кинг-Конг, Рэмбо или Конан-варвар — в детстве мне попадались их изображения все в тех же социалистических журналах или в советской пропагандистской литературе. Другое дело, что эти образы с годами приблизились почти вплотную, благодаря чему растеряли все свои и без того нехитрые секреты, а Джексон так и остался на расстоянии световых лет — скрытый маской, барокамерой, очками в пол-лица, нехорошими скандалами или просто плотной завесой дождя, как на его московском концерте. В свое время он взял всем самым живым — черной кровью, неземной выправкой, выжимкой из самого выдержанного соула и фанка, а потом с легкостью загнал всю эту браваду в пробирку, доказав, что всякий избыток нуждается в ущербе. Даже его денежная популярность отдавала чем-то заповедным. Он никогда не казался хватом. Мадонна — это хват, да. А Джексон был общедоступен, как чернильные инициалы на деревянной линейке, но и хрупок, как фигурант Красной книги. Был притягательным, но не притяжательным.

С тех пор как я последний раз слышал Майкла Джексона, прошло, наверное, четверть века. Я столкнулся с тысячью людей самого разного пошиба, достатка и морального статуса. Почему-то никто из них при мне ни разу не вспомнил, не послушал и не похвалил Майкла Джексона. Не вспоминал его и я. Элвис, Синатра, Мадонна — вся эта иконография так или иначе давала о себе знать в здешних условиях, пусть в сколь угодно странных и завиральных контекстах. А Джексон исчез с радаров, как тот самолет, что становится знаменит только по факту своей пропажи. Помню только, как однажды, в 91-м году, застенчивая некрасивая девочка догнала меня по дороге к метро «Университет» — мы только поступили. Шли молча, и вдруг она спросила, нравится ли мне Джексон. Я сказал, что, в общем, наверное, не очень — в те годы было в самом деле не до него. Она вздохнула: «А мне нравится, как он танцует». Ну, еще Абдулов в «Черной розе — эмблеме печали» хвастался «па-аследним Майклом Джексоном» из серенького Volvo (кстати, имелся в виду как раз «Bad», фильм-то 89-го года. Не то чтобы прямо «па-аследний», ну да ладно). Ну еще Шнуров в 2000-м записал на альбоме «Дачники» песенку с загадочными словами «Все потеряло смысл, бьюсь головой об пол, сегодня Майкл Джексон на пенсию ушел… Майкл, вернись!»

Я уже было потянулся за телефоном, чтобы написать что-нибудь в ответ и вернуться в постель, благо дождь не прекращался. Однако вместо этого сдуру открыл какие-то новости и обнаружил, что он мертв.