Юрий Андропов, Ричард Львиное Сердце, Лопе де Вега и Иван Крылов

Биографии законспирированного еврея, короля-рыцаря, агента инквизиции и опасного лентяя

Леонид Млечин. Юрий Андропов

Биография начинается интригующе: «Документы о происхождении Юрия Владимировича Андропова… его анкеты и автобиографии, свидетельство о рождении, школьный аттестат… хранились в самом секретном архиве государства… Почему же появление на свет Ю.В. Андропова принадлежало к числу высших секретов государства? И это лишь одна из загадок Андропова». Но, как известно, в России всё тайна и ничто не секрет. Двадцать шесть лет назад наш сосед, майор-политработник, с радостной дрожью в голосе (он сам был законспирированный еврей) поведал: девичья фамилия матери Андропова — Финкельштейн! Вы будете смеяться, но таки да. Точнее, Фленкенштейн. Если уж совсем точно, с происхождением матери все сложно: выросла она в семье еврея-часовщика и носила его фамилию, но родила ее, неясно от кого, православная прислуга.

Что еще можно найти в новой книге Млечина, кроме этой немудреной анкетной «бомбы»? То же, что в вышедшей раньше биографии Брежнева: главным образом житейские свидетельства и «исторические анекдоты» — иногда колоритные, создающие некий человеческий образ. Г. Арбатов, советник Андропова, поражался тому, как в его шефе сочетается «русский интеллигент» (скажем точнее — «советский интеллигент») и суровый солдат партии. По долгу службы начальник КГБ должен был «давить и не пущать» и исправно делал это, а в качестве «интеллигента» сам предавался характерным мечтаниям: «Советам больше прав дать… Позволить людям избирать себе руководителей… Но это только после того, как разберемся с экономикой».

Впрочем, у Андропова-генсека были идеи и поотчаяннее: он, по воспоминаниям А. Вольского, подумывал об упразднении союзных республик. Об этих планах Млечин, к сожалению, почему-то не упоминает, как и о многом другом: например, о поэтических опытах Андропова.

Леонид Млечин. Юрий Андропов. М.: Проспект, 2008


Жан Флори. Ричард Львиное Сердце: Король-рыцарь

«Почему образ Ричарда — короля-рыцаря так быстро вытеснил все остальные, став идеальной моделью для подражания?» — задается вопросом биограф. Чтобы ответить, необходимо понять не только реальную биографию английского короля-крестоносца, но и суть легенды. В XII веке еще господствовал традиционный христианский взгляд на воинское занятие: оно считалось душеспасительным, если война шла с врагами Церкви, и душепагубным во всех иных случаях. Именно после Ричарда (и во многом в связи с его личностью) сугубо рыцарские добродетели были канонизированы христианским обществом.

Ричард был хорошим полководцем, но не всегда одерживал победу — зато «даже в полупоражении сохранял величие и достоинство». Как правителя историки часто характеризуют его уничижительно: «искатель приключений… гоняющийся за утопиями» и пренебрегающий своим королевством (правда, Флори не вполне согласен с этой характеристикой). Личность Ричарда также по меньшей мере противоречива: он нарушал данное слово, убивал пленных-заложников… Как все средневековые правители, он презирал простолюдинов — «тех, кто работает» (колоритный случай: увидев, что смерд держит у себя в доме ястреба, король возмутился таким кощунством и отнял благородную птицу); не любил евреев, но иногда пресекал погромы — когда они ударяли по его финансовым интересам. Чем же он выделяется среди монархов-современников?

«Он открыл новый вид правления — верхом на лошади, с мечом в руке, и навсегда остался образцом этого правления». Так пишет Флори. Но разве какой-нибудь варварский вождь вроде Хлодвига и Святослава правил не точно так же? Или правление с мечом в руках в условиях развитой средневековой культуры — совсем другое дело? Прежде всего, оно требует соблюдения неких ритуальных норм. Похоже, что именно тому искусству, с которым Ричард следовал театральному ритуалу, играя роль короля-рыцаря перед своими подданными и врагами, он и обязан своей славой. Но это не делает его менее значительным в глазах биографа.

Жан Флори. Ричард Львиное Сердце: Король-рыцарь. М.: Евразия, 2008
Перевод с франц. А. Наводнюка


Сюзанн Варга. Лопе де Вега

«Лопе — истинное чудо природы. Но испанское слово «чудо» (monsteria) означает и чудесное, и чудовищное порождение природы». Эти слова из предисловия к книге Варги заставляют ожидать невесть что, однако «чудовищна» в испанской классике только плодовитость. По легенде, он создал две с половиной тысячи пьес, по самым скромным оценкам — как минимум восемьсот. Это не считая стихов и прозы.

При этом он прожил долгую, по тем временам, и богатую событиями жизнь, напоминающую сюжеты его драм. Любовные истории, законные и незаконные дети, поединки и уличные драки, допросы в инквизиции, потом добровольное сотрудничество с ней (Лопе де Вега был вроде бы даже лично причастен к казни одного еретика). Литературные отношения: добрые — с Сервантесом, враждебные — с Гонгорой (вражда означает обмен язвительными памфлетами)… В пятьдесят лет Лопе де Вега стал священником, но не отказался ни от творчества, ни от любви. Человек, живший на границе двух эпох, Ренессанса и барокко, он в плохие дни «с воистину театральной зрелищностью» переживал «телесные и душевные муки», а в хорошие со вкусом наслаждался покоем и славой.

Всего через несколько десятилетий после смерти Лопе в Испании усиливаются аскетические тенденции. Пьесы, лишенные поучительности и содержащие любовную интригу, запрещаются к постановке. Лопе де Вега забыт на двести лет, а потом воскрешен и объявлен классиком. Но из двух с половиной тысяч или по меньшей мере восьмисот его пьес востребованы оказались лишь четыре-пять («Собака на сене», «Фуэнте Овехуна» и пр.). В исторической перспективе богатство этой личности и жизни оказалось чрезмерным.

Сюзанн Варга. Лопе де Вега. М.: Молодая гвардия, ЖЗЛ, 2008
Перевод с франц. Ю. Розенберг


Михаил Гордин. Жизнь Ивана Крылова, или Опасный лентяй

Редкий в наши дни пример наполовину стилизованного «документального романа» в традициях Тынянова. На закате советской эпохи этому жанру (в 1920—1930-е годы широко распространенному) придали новый импульс Натан Эйдельман, Юрий Давыдов, а также братья Гордины — Яков и Михаил. Попытка вторичного воскрешения документального романа оказалась на удивление успешной. Некоторые остаточные «родимые пятна» шестидесятнического взгляда на историю (так, чуть преувеличенное значение — именно в контексте крыловской биографии — придается событиям 14 декабря 1825) не снижают ценности этой талантливой и тонкой книги.

Писать о Крылове особенно трудно в силу крайней закрытости его личности. Не самому глупому современнику, мемуаристу Вигелю, казалось, что «человек этот не знал любви и дружбы, никого не ненавидел, никого не жалел». Гордин находит, кажется, верный ход, предлагая нам взглянуть на Крылова не только с точки зрения писателей-современников или даже Аннеты Фурман (неразделенной любви Батюшкова, которой биограф приписывает нежную привязанность к забавному толстяку-баснописцу). Мы видим его и глазами маленькой внучки, для которой дедушка — подобие куклы или даже собачки Малуши. Поэта, героями которого так часто были звери, а читателями дети, можно, оказывается, пристальнее рассмотреть вне человеческого и «взрослого» измерения.

А вот образец слога — заключительный абзац: «И всякую неделю принося цветы на могилы матери и отца, иногда оставляя цветы Гнедичу, Блудову и даже Карамзину… Варвара Алексеевна никогда не могла положить их Крылову. Потому что ей чудилось, что в ответ на цветы ее Крылов со всей своей приятностью и лукавством скажет что-то вроде: “Это ты, Фаворитка, меня поздравляешь, что я помер?” И в опасении крыловской насмешливости, Варвара Алексеевна никогда не носила ему цветов, но всегда сидела у него дольше, чем у других, и плакала горше, чем о других».

Михаил Гордин. Жизнь Ивана Крылова, или Опасный лентяй. Спб.: Пушкинский Фонд, 2008


Другие материалы рубрики:
Валерий Шубинский. Махно, Обама, Конан Дойл и Ломоносов, 23.12.2008
Валерий Шубинский. Исаак Бабель, Никита Хрущев, Тамерлан и Альберт Эйнштейн, 27.11.2008
Валерий Шубинский. Сальвадор Дали, Фидель Кастро, Валентин Пикуль и Андрей Курбский, 29.10.2008