Ким Фупс Окесон, Эва Эриксон. Гражданин, гражданка и маленькая обезьянка

Родители тоже имеют право на кое-какие вещи: жалеть, что у тебя родился этот ребенок; полюбить его далеко не сразу; не знать, как жить дальше

У них родилось не то.

Не мальчик, и не девочка, и вообще не человек. И нет, это не младенец из романа «Люди или животные?» Веркора, это однозначно животное — маленькая обезьянка, родившаяся у совершенно не подготовленных к такому повороту событий гражданина и гражданки из городка Херлева. Маленькая обезьянка «с шерсткой и двумя оттопыренными ушами».

Интересно, как часто дети задаются вопросом о том, насколько у их родителей родилось то, на что эти самые родители рассчитывали? Особенно если это не совсем стандартные дети: не очень здоровые, например; или не очень красивые; или еще каким-нибудь способом не очень похожие на «прекрасных розовых младенцев», которых другие жители Херлева гордо катают по городскому саду в модных колясках. Не исключено, что дети задаются вопросом о своем соответствии родительским ожиданиям часто — чаще, чем хотелось бы и им, и нам: мы и сами этим вопросом задавались в раннем возрасте, когда оказывалось, что идеальное дитя из нас никаким образом не получится. Да бог с ней, с идеальностью: они ждали мальчика или девочку? «Девочку, — говорят они (ну, или наоборот), — но как только ты родился, как только мы увидели тебя, как только нам принесли тебя, спеленатого прекрасного мальчика, мы сразу тебя полюбили». Сразу, в ту же секунду. Наверное, они говорят правду. Но если бы все оказалось хуже? Если бы у нас был синдром Дауна, или синдром Пайла, или «волчья пасть», или аутизм, или шерстка и два оттопыренных уха? Что бы они делали в первые дни после нашего появления на свет? Что бы было с ними — и с нами?

С нами-то, может, и ничего, — вон и обезьянка у гражданина и гражданки чувствует себя отлично: хихикает, пьет из бутылочки, скачет, веселится. А родители? Когда бы мы спросили у них об этом потом, лет через пять или десять (если бы выучились говорить), они сказали бы: «Как только мы увидели тебя, как только нам принесли тебя, спеленатого прекрасного мальчика» — или девочку? — «мы сразу тебя полюбили». Но вот гражданин и гражданка, пока их обезьянка хихикала и веселилась, много дней подряд сидели дома, за опущенными шторами, «в окружении собственных теней», и молчали. А потом попытались побрить обезьянку налысо. А потом вышли в город «только для того, чтобы не сойти с ума», но предварительно надели темные очки и шляпы, а свою обезьянку запихнули поглубже в коляску. А потом пошли в кино, где им было очень плохо, потому что на экране все восхищались прекрасными розовыми младенцами. И далеко, далеко не сразу они полюбили свою маленькую обезьянку, которую, как выяснилось потом, они не готовы ни на кого променять.

И знаете, что? Гражданин и гражданка имели полное право много дней сидеть в окружении собственных теней и молчать. И прятать обезьянку от людей, и брить ее, чтобы она стала похожей на нормального младенца. Пока большинство хороших детских книг рассказывает детям и родителям о праве детей на любые эмоции и о долге родителей с этими эмоциями взаимодействовать, история про маленькую обезьянку делает совершенно обратное: она объясняет детям и родителям, что родители тоже имеют право на кое-какие вещи. Даже на те, с которыми нам не очень легко смириться: жалеть, что у тебя родился этот ребенок; полюбить его далеко не сразу; не знать, как жить дальше; не понимать, что он может вырасти и стать «первоклассным учителем физкультуры» или «первоклассным артистом цирка», раз уж он такая обезьяна. Или первоклассным клеителем коробочек, лучшим клеителем коробочек в мире.

Потому что потом наступает момент, когда они, родители, со всей ясностью понимают, что «невозможно променять свою собственную
обезьянку даже на самого прекрасного младенца в мире».

И продолжают почти всегда это понимать.


Ким Фупс Окесон, Эва Эриксон. Гражданин, гражданка и маленькая обезьянка. М.: Открытый мир, 2008. Перевод со шведского Марии Людковской