Дмитрий Достоевский: «Когда я открывал его книгу, то забывал, что генами с ним связан...»

Дмитрий Достоевский, потомок писателя, рассказал ЕЛЕНЕ КАЛАШНИКОВОЙ о своем отношении к «Оригиналу Лауры», к азартным играм, к Раскольникову и «Битлз»

Имена:  Дмитрий Достоевский

— Как вы относитесь к факту публикации недописанного Набоковым романа «Оригинал Лауры»? Имеют ли, по-вашему, наследники право делать по-своему, идти против воли автора?

— Если бы Набоков хотел роман сжечь, то сжег бы. Он оставил книгу на всякий случай. Федор Михайлович понимал, что рукописи имеют ценность, поэтому дал распоряжение Анне Григорьевне завещать их детям. С чем она, правда, затянула. Люба уехала из России и тем сильно ее обидела, поэтому все досталось Федору. Кто же знал, что в 1917-м всё будет национализировано?.. Уверен, что потомки имеют право распоряжаться наследием предков. Я хорошо понимаю Дмитрия Набокова. Мой свойственник, девяностосемилетний барон Эдуард фон Фальц-Фейн, живущий в Лихтенштейне, знает его. Он говорил, что Набоков в постоянном безденежье. Фальц-Фейн считает своим долгом поддерживать своих соотечественников.

Ухожу немного в сторону. Я второй раз собрался в Японию. Получил приглашение на презентацию нового издания «Братьев Карамазовых», переведенных токийским профессором. А вскоре приходит письмо от японского общества Достоевского, в котором сказано: «Дмитрий Андреевич, вам решать, но мы советуем вам воздержаться от поездки, потому что этот перевод не поддерживаем». Оказалось, переводчик использует жаргон, дабы адаптировать текст к восприятию современной молодежи. На это он не имел права.

Вчера получаю текст своего интервью. Журналистка пишет: «Свяжите, пожалуйста, части этой “рыбы” между собой». Я ей отвечаю: «Неэтично вмешиваться в авторский текст, как бы я этого ни хотел». Если автор художественного произведения приглашает меня в соавторы, у меня есть выбор — согласиться или нет. Тут другое — журналистка отвечает за свой текст. Я только поправил грубые ошибки и сделал сноски.

— Вы знакомы с кем-то из потомков других русских писателей?

— Нет. В молодости скрывал, что я единственный прямой потомок Достоевского по мужской линии. Сейчас говорю об этом с гордостью. Причисляю себя к шестидесятникам Ленинграда. На квартирниках встречался со многими поэтами, хотя поэзия меня не воодушевляет. Вот Пушкин — букварь, сверхпоэт, правда, некоторые считают, что пишут лучше, но это не так. Часто рассуждения поэтов интереснее их стихов.

— С Бродским вы не были знакомы?

— Нет, в той компании его не было, он был старше. Собирались сверстники, подпольные поэты, которые понимали друг друга с полуслова. Это происходило на Моховой, в подвалах запасников будущего Музея Достоевского. Первые сотрудники музея относились к той компании.

— А как вы в нее попали?

— Отслужил в армии, в 1968-м умер мой отец, и меня, как потомка, ввели на правах второй подписи документов на организацию Музея Достоевского. Эта большая работа шла параллельно с выпуском академического собрания сочинений, который готовил Фридлендер.

— Я знаю, у вас сложное отношение к Музею Достоевского, да?

— По-моему, они уплыли в другую сторону. Когда-то я случайно увидел штатное расписание музея. На трех музейных работников примерно шесть программистов. Я был свидетелем потери музеем научного потенциала, а значит, и ценности их работы, тем более он так мощно посещается. Летом люди в очереди в гардеробе сидят, потому что не войти — экскурсии идут одна за другой.

— Вы там числитесь чернорабочим?

— Не хотел попадать в штат, а если бы это мне было предложено, я бы, скорее всего, отказался. Но без музея жить не могу, поэтому хочется при нем присутствовать.

— Чувство долга по отношению к Достоевскому?

— Да, моя жизнь ему принадлежит. Анна Григорьевна говорила: «Я каждую минуту принадлежу ему». Я принадлежу ему, конечно, не каждую минуту. Но я должен достойно прожить, чтобы никто не сказал: «А еще Достоевский!..» Это очень важно.

— А как вы пришли к его произведениям?

— Когда я открывал его книгу, то забывал, что генами с ним связан и могу воспринять его несколько другим путем. Первое мое с ним столкновение, именно столкновение произошло в девятнадцать-двадцать лет. В школе мы его не проходили. Мне казалось, что Достоевский человека утяжеляет, усложняет. Даже в самом его неправославном романе, который на Западе воспринимают главным из всех пяти, «Преступлении и наказании», постоянно присутствует религиозный мотив.

— Для вас это тоже главная книга вашего предка?

— Уже нет, я все более и более убеждаюсь, что она написана для молодежи. Именно в молодости легко расталкивать других, а если надо, то и убрать кого-то с дороги. Взрослый человек иначе воспринимает ценность жизни. Я говорю в молодежной аудитории: «Человека убить все равно что комара стукнуть, одно и другое — беззащитная плоть. Но как потом жить? Печать останется. Не появится ли мысль, которую Раскольников отмел, — повеситься?» Когда я вожу экскурсии по маршруту Раскольникова, то привожу к месту, где он хотел повеситься. Помните, незнакомый человек говорит ему: «Убивец»? Раскольников сразу почувствовал, что он извергнут из человеческой массы, на нем клеймо, которого он не видит, но видят другие.

«Братья Карамазовы» — это роман сформировавшегося человека. Мне нравится теория, что три брата Карамазовы — ипостаси человека: сомневающийся, бунтующий и идущий к Богу. В каждом взрослом они присутствуют в равной мере.