— А вот еще доски. Я трогаю, пока смотрительница не видит… очень приятно.

— Нет, тактильно это офигенно! Напоминает древние пайзцы — то, что монголо-татарские ханы давали своим вассалам, то есть нашим русским князьям на царствование. Такие позолоченные дощечки. На них рисунки — может быть, это черепа. Художники потом много такого делали — такие, знаешь, «сюрики». Я насмотрелся в 70-е годы. Такой люди делали типа провинциальный «аван[h]ард». С фрикативным «г». В Одессе много делали «сюриков». И это очень похоже.

— А что за этим стояло?

— Тогда — желание приобщиться к мировой цивилизации. И сейчас тоже. И, я думаю, у Толика действительно есть основания считать себя восточноевропейским автором. Мы же все ездили в Прибалтику, «Ригас модес», янтарь, чеканка… Нам было приятно попить кофе после двенадцати на фоне такого вот дизайна. В результате Толя в это влип, хоть, может, и не хотел. Но грех современного искусства в том, что оно не может даже ту энергию (уж хотя бы энергию, не говоря уже о мыслях), которую где-то взяло, донести до зрителя. Мы знаем Толика и пытаемся сейчас по-доброму все это раскусить, но если зритель пришел холодным...

— …то он холодным и уйдет.

— Абсолютно. Фигня, какашки.

— Но красивые.

— Кому красивые, кому нет. У всех разная тактильность, вот в чем дело. Но мы же по гамбургскому счету, да? Толик — один из тяжеловесов нашей сборной, и с него надо и спрашивать как с тяжеловеса, а не как с ученика. Хотя он для меня все равно немножко все еще подопечный. Поэтому я так резко и говорю, потому что я неравнодушен к его судьбе. И вообще ему надо поменьше трепаться. Лучше честная работа. У нас, слава Богу, есть разделение труда, есть кому поговорить. Эта его дидактика выглядит лицемерно и раздражает.

— Он начал преподавать, потому что искусствоведы и критики этого не делают, и, наверное, в этом он прав.

— Мне кажется, он не совсем правомочен заниматься образовательной стороной. Его академический уровень не позволяет, я считаю. Если он хочет быть художником, он должен говорить другими средствами. Не получилось — попробуй еще. А то свистеть (там другое слово на самом деле) не мешки таскать. А надо таскать мешки.

— Так что бы ты ему посоветовал?

— Не знаю, вернуться к «Терминатору». Синтетическая вещь, остроумная подача материалов. Но вообще — у меня никогда не получалось кого-то убедить, никто меня не слушался — я сейчас говорю, что нужен критический реализм. Я считаю, что, так сказать, аморально делать такие вещи при том, что у нас происходит в стране и в городе. Люди как-то немилосердно уткнулись в собственные личности. Меня как человека и гражданина это бесит. Я даже обращался к выпускникам Суриковского — вас же этому учили! Нет, не хотят.

— Осмоловский мог бы делать критический реализм, ты считаешь?

— Да. Но он не любит рисовать, он мне признавался.

— Но сейчас реализм существует в форме фотографии, видео… Правда, у него отсутствует интерес к людям вокруг. У него придуманные конструкции… которые при этом часто верны, на мой взгляд.

— Они верны, потому что он схоласт. Это все «леле». Левый лепет. В 20-х годах так говорили про молодежь, я это узнаю, я сам такой же был… Но сейчас, мне кажется, больше должно быть искусства. У нас посыл идеологический, а хочется других обертонов — более нежных, что ли. Сейчас все кричат: обратите на меня внимание... А хочется шепота сокровенного, который звучит более убедительно... Авангардизм ХХ века — это когда выделяется одна вещь и возводится в абсолют, так? Так вот хотелось бы более полифоничного чего-то и синтетического. Иначе это прекрасное «мо» — и все. Раньше это не называли искусством.

— А ты считаешь, это возможно? Может, реализм теперь возможен только в театре или кино?

— Ну в театре — фигушки… Но мы же отвечаем за наш цех, и, если у нас появилась эта идея, почему бы не помечтать? Но, может, это у меня старческое. Совесть проснулась. А сейчас всё точно как у Маркузе — создан одномерный человек! Почему я злюсь на молодежь — я советский человек с двойным сознанием, а они одномерные люди с рыночной экономикой.

— Так эти объекты — работы для одномерного человека?

— Это работы самого одномерного человека. Вообще с Толиком, несмотря на весь его порыв, как раз и пришла эта одномерность в 90-е годы. Я ее воспринимал сначала очень хорошо, потому что думал, что это аутентичность. Меня раздражала постоянная рефлексия постмодернистская. А теперь я понял, что все еще проще. Лозунг наших дней: «лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным». Вот и все. Но как говорил Максим Горький , я тоже цитатником стану теперь: «человек выше сытости». Я так понимаю искусство: я циркач, и я должен свою цирковую работу выполнять хорошо. Конечно, надо уважать и нашего брата, не последний брат, но нельзя слишком много о себе мнить. Это все началось в эпоху Возрождения, когда интеллектуалы тогдашние придумали, что художник — это не только ремесленник. Бенвенуто Челлини — еще ремесленник, но уже художник — это во многом их креатура. А потом уже пошло-поехало. А сейчас, я думаю, надо нам всем снизить амбиции. В народе отношение и так либо презрительное — типа «все пьяницы», либо «о, художник». Надо немножко скромнее быть.

— Но Осмоловский, мне кажется, ровно из этого и исходит сегодня.

— А выродилось все в дизайн. За дизайн — пятерка, за содержание двойка.


Еще по теме:
Анатолий Осмоловский о природе перформанса, 9.10.2008

Другие материалы раздела:
Вернисажи недели. 16—22 февраля, 16.02.2009
Потоп в «Макдоналдсе», 16.02.2009
Диана Мачулина. Художественная школа с массажным уклоном, 11.02.2009