Тамаш Ашер: «Я не хуже и не лучше Чехова»

Венгерский режиссер-классик — о гибели интеллигенции и о том, чем Москва похожа на Южную Америку

Имена:  Тамаш Ашер

Гастролями спектакля «Иванов» венгерского Театра им. Йожефа Катоны в Москве завершилось празднование 120-летия первой постановки чеховской пьесы на сцене Театра Корша (нынешний Театр наций). Выдающийся венгерский режиссер и один из лучших интерпретаторов Чехова Тамаш Ашер убедил МАРИЮ СИДЕЛЬНИКОВУ, что интеллигенция умерла, но Ивановы продолжают жить.

— Пьеса «Иванов» за 120 лет претерпела не один десяток интерпретаций. О чем ваш спектакль?
— Он о моей молодости, о 60—70-х годах. Можно сказать, что это руины позднего социализма. Руины в мозгах, руины в поведении, и мебель в квартирах — тоже руины... Для меня эта пьеса о том, как постепенно вымирает интеллигенция: она утратила свою роль. Она склонна верить во что-то, жить какой-то идеей, но неизбежно сталкивается с тем, что это бессмысленно. Мир вообще становится все хуже и хуже, и мне почему-то кажется, что лучше он уже не будет.

— «В тридцать лет утомленный, надорванный, надломленный, без веры, без любви, без цели, как тень, слоняюсь я среди людей....». Вам знакомо такое состояние? Насколько вам близок Иванов?
— Да, все, что происходит с ним, мне понятно. И за последние 30 лет в Венгрии я познакомился со многими людьми, которые повторяют судьбу моего героя. И в Москве таких много. Поэтому я и выбрал первый, менее известный, вариант финала чеховской пьесы — герой не стреляет в голову из ружья, а умирает от разрыва сердца. Он сжигает себя изнутри, у него нет никаких шансов выжить. И рецептов против «ивановщины» нет, тем более у театра.

— Иногда вы очень зло смеетесь над своими героями.
— Я ничем не хуже и не лучше Чехова. Во мне иронии, сарказма и сочувствия к героям ровно столько же, сколько у него.

— В Европе вы давно уже в представлениях не нуждаетесь. А вот Москва, к сожалению, не очень хорошо знакома с венгерским театром и с вашими спектаклями. Расскажите, как вы пришли в театр?
— О, это было слишком давно!!! Даже не помню, когда это все началось. Сначала я учился в университете на филологическом факультете, на отделении английского и венгерского языков. Но очень скоро понял, что это для меня слишком скучно. Бросил, поступил в театральный университет, успешно его закончил. Потом поехал в небольшой провинциальный венгерский городок Капошвар. Там собрались молодые режиссеры и актеры, которые хотели сделать в театре что-то новое. Мы много работали, экспериментировали. А через несколько лет переехали в национальный театр в Будапешт, а еще спустя, по-моему, два года основали свой театр им. Йожефа Катоны. Не поверите, это было 25 лет назад. Я ставил и Чехова, и Достоевского, и Шекспира, и оперетту — все подряд.

— Но все-таки вы уже много лет отдаете предпочтение Чехову, хотя тенденция, казалось бы, обратная — режиссеры стараются искать новые имена в драматургии.
— Когда я сам был молодым, я очень любил Беккета, Ионеско — мне нравится смотреть на мир их глазами. Но таких умных, грустных и универсальных, что ли, авторов, как Чехов, среди новых драматургов нет. Вы, русские, должны меня понимать.

— Кто из современных режиссеров больше всего повлиял на вас?
— Очень многие. Из немцев это, безусловно, Петер Штайн. Из русских режиссеров люблю Любимова, хотя Эфроса, пожалуй, сильнее. Я еще студентом в 70-х смотрел их спектакли в Москве, и тогда они произвели сильное впечатление. Но, пожалуй, главным для меня стал Тадеуш Кантор.

— Вы приезжали в Москву в 1989-м с «Тремя сестрами». Как вам Москва спустя почти двадцать лет?
— Везде абсурд, в каждой точке. У вас по-прежнему одновременно существует и капитализм и коммунизм. За то короткое время, что мне удалось прогуляться, я увидел много богатых людей, но и не меньше бедных. И так во всем: куда ни посмотри, везде богатство соседствует с нищетой. Нынешняя Москва, признаюсь, очень напомнила мне Южную Америку.

Еще по теме:
«Иванов» Тамаша Ашера приехал в Москву