«Шарманка» в «Современнике»

Михаил Ефремов воплотил в жизнь свой замысел двадцатилетней давности. Слишком поздно – лучше бы никогда

Михаил Ефремов воплотил в жизнь свой замысел двадцатилетней давности. Слишком поздно – лучше бы никогда

Написанную Андреем Платоновым в 1929 году «Шарманку» опубликовали только в 1988-м. В то перестроечное время литература, извлеченная на свет из спецхранов, была страстно востребована читателем и зрителем. Михаил Ефремов руководил в конце 80-х театром-студией «Современник-2» и сразу же решил поставить пьесу. Не сложилось. Спустя двадцать лет его мечта сбылась на сцене «Современника-1».

Социалистическое прошлое выглядит в спектакле не недавней историей, а чем-то вроде иной цивилизации. Выражения и лозунги двадцатых годов — иероглифами, требующими расшифровки. Вместе с программкой публике вручают тоненькую брошюрку — «Книга для чтения после букваря — словарь социализма для зрителей 2008 года» (составитель Александр Кабаков). В словаре пространно разъясняются несколько десятков терминов, навеянных «музыкой социализма» — «присмиренец», «аллилуйщик», «заблужденец», «беспринципщик». Из замысловатых комбинаций подобных слов и соткан густой платоновский язык.

Слова эти произносят в спектакле со смаком. Никита Высоцкий (соратник Михаила Ефремова по «Современнику-2») в роли заведующего кооперативной системой далекого района декламирует меню на вечере «испытаний новых форм еды»: котлеты из чернозема, каша из саранчи и муравьиных яичек. Он же выдает упоительные сентенции: «Десять суток циркуляров нет — ведь это ж жутко»; «Куда б ты годился, если б я тебя не возглавил?»; «Дайте мне бумажек подписаться: скучно чего-то сейчас на свете!». Делает он это с тем же пафосом, с каким его великий отец произносил с подмостков речи Галилея, но пафосу явно не хватает верных интонаций. Интонация у Высоцкого-младшего одна — натужная и крикливая.

Кроме бывших соратников, Михаил Ефремов привлек в спектакль и нынешнюю звезду. Ею оказался глава издательского дома «Коммерсант» Андрей Васильев — весь в коже, в шлеме и мотоциклетных очках. Г-на Васильева Бог обделил не только богатством актерских интонаций, но хорошей дикцией. Он нечленораздельно выпаливает несколько реплик агента совхоза, получает несказанное удовольствие от пребывания на сцене и лихо исчезает. Поскольку в программке он назван «приглашенной звездой», есть основания полагать, что со временем Васильева сменит следующий звездный персонаж, недорезвившийся в свое время в театральной самодеятельности.

Свое отношение к эпохе театр прописывает в жанровом подзаголовке, заклеймив ее наотмашь — «реальный маразм с одним антрактом». Вот только стоило ли сегодня браться за этот «реальный маразм» — большой выразительный вопрос. Напускать дыма, создавать механический аттракцион, крутить стонущую шарманку, демонстрировать на экране над сценой то рыбок, то птичек, то мух, то саранчу, то серп и молот, а то и свастику... В конце восьмидесятых, когда оценивали в первую голову смелость высказывания, ефремовская постановка «Шарманки», возможно, и была бы встречена на ура. Сейчас же сведение платоновской художественной многомерности, где гротеск лиричен, а лирика гротескна, к сатире кажется запоздалым. Да и примитивным: пьеса-то рассказывает не о «маразме», а о конце утопии, о гибели мечты о совершенной жизни... Порой, если не удалось что-то сделать вовремя, лучше уж не делать никогда.