— Что за видео вы снимаете?

— Да ничего особенного, какое-то бытовое видео. В течение тех пяти лет, что я не выступал, пытался этим как-то жить.

— Снимаете для кого-то как оператор? Свадьбы?

— Ну, и свадьбы тоже. Это, кстати, хорошая практика и по-хорошему также требует умения и навыков.

— А что, если бы вам сейчас сказали, мол, Федор, не о чем беспокоиться, деньги есть, делай что хочешь, — чем бы вы занялись?

— Я бы стал миссионером.

— Бросили бы все — баян, песни — и отправились по свету?

— Если вы хотите услышать, что для меня баян и песни самая главная ценность в жизни и я готов умереть за рок-н-ролл, то вы этого не услышите.

— Я хотела сделать вам комплимент: разница между вами сейчас и тем человеком, которого я видела в «Китайском летчике» десять лет назад, — небо и земля. Вы тогда были совсем грустный.

— Тогда очень трудно было. Можно сказать, мне пришлось осмыслять всю эту жизненную кухню заново. Мне порой казалось, что я уже ничего не смогу. Я вообще не слышал тогда в свой адрес ничего положительного. Все говорили: тебе нужно играть «Человека и кошку». Это было категорично — как приговор или как диагноз.

— А они были правы?

— Да дело даже не в том, правы или не правы, а в том, что когда ты создаешь какой-то мощный образ, какую-то колею, то тебе же самому потом сложно из этого выбраться. Я тогда почти что решил, что вообще никогда не буду больше петь. Но мне позвонил Вова Кожекин и сказал, что новые альбомы — «Песни для друга, который любит рок», «Когда проснется Бах» — ему очень понравились и что хорошо было бы организовать какой-то инструментальный проект. Говорил, что в Москве надо играть только инструментал. Питер в то время от Москвы как раз тем и отличался, что здесь социально-ментальная составляющая была очень важной, а в Москве с этим было как-то попроще. Это было даже удивительно: мы выступали с «Баян — харп — блюз», и люди хлопали, радовались. А ведь это чистый инструментал — там почти не было песен.

— Тогда все занимались похожими вещами: Леонид Федоров, к примеру, все больше играл с «Волков-трио».

— Вот вы задаете вопросы: а почему вы сейчас играете старые песни, а раньше не играли? Что, сейчас они продуктивные, а тогда были непродуктивные? Тогда период был другой, и важно было другое. У меня было ощущение, что, если я буду играть старые песни, это будет шаг назад. Поиск чего-то нового стимулировался жесткой необходимостью: я не хотел почивать на лаврах.

— А ведь все только об этом и мечтают. Разве нет?

— Люди разные. И подход у них разный, и взгляды на свое творчество. Например, как вы правильно заметили, некоторые долго не живут. «Кто кончил жизнь трагически — тот истинный поэт». И для меня это был не вопрос о музыкальных предпочтениях или там выборе стиля. Это был вопрос жизни и смерти. И я выжил.

— Известно, что певец Дельфин жил в однокомнатной квартире с женой и дочкой. Ему некуда было деться, и поэтому он сочинял в сортире. Закрывался ото всех и творил. А вы где творите?

— Ну, скажем, для меня это сейчас неактуально. В данный период я вообще ничего не сочиняю.

— Почему?

— Организационные причины. Сейчас мне не до того. Сейчас у проекта другие задачи: программа, концертная деятельность, налаживание всей этой адской машинки. А идеи я складываю в чемоданчик. Когда какая-нибудь из идей созреет, я заберусь в этот чемоданчик и начну работать.

— А mp3 вы слушаете?

— Ну, если файл 192 Кб, то ничего, а если 128 — не очень. Но мне кажется, что многое зависит от качества «ушей». Я, например, купил «вкладыши» Senheiser за несколько тысяч рублей — до этого у меня были дешевые, — и сразу полюбил mp3. «Уши» очень хорошие. Часто бывает, что в метро люди о чем-то разговаривают, а тебе не хочется это слышать: воткнул — и хорошо.

— Что у вас за музыка в плеере?

— Я в телефон все закачиваю. Сейчас у меня там гитарист Ли Ритенур (Lee Ritenour) и пианист Боб Джеймс (Bob James). Бывает джаз-рок навороченный, не поймешь, что играют, а здесь такие хорошие темы, мелодии. Слушать музыку со словами мне меньше нравится — она меня как-то грузит, даже если песня на английском.

— А вас в метро узнают?

— Нет, слава богу! Где ж я тогда буду жить, где буду творчеством заниматься? Разве что — как вы там сказали? — в сортире.