***

Слушай, поднимись наверх: она закрыла лицо руками и убежала со сцены — что-то не так.
Если посреди концерта в трубке можно расслышать звукорежиссера, значит, точно что-то не так: в зале тишина.
Клавишник Эдди, добавляет звукореж, сказал в микрофон, что группа скоро вернется. С чего бы молчун Эдди слово взял?

Только бы она убежала переодеваться. Или разозлилась на нахального фотографа — вывели бы на раз. Или звуковой сигнал со сцены потерялся — неприятно, но восполнимо. В зале семьсот человек, все билеты проданы бог знает когда и бог знает за какие деньги, cписок обиженных звонивших друзей и знакомых мог бы стать гостевым, но гостевого списка нет и не будет, все билеты проданы. Ее концерт стоит слишком дорого.

А она лежит на полу в гримерке, застеленной в честь ее приезда ковром. И я не вижу, как она там лежит.
— Она не может продолжать, — качает головой менеджер Грэхэм. Он мрачнее ночи.

Не надо прикрывать от меня дверь в гримерку, нет у меня привычки ломиться, куда не приглашали.
— Зал будет ждать столько, сколько понадобится. Если нужно, мы немедленно вызовем врача. Что случилось?
— Похоже, у нее разбита надбровная кость.
— Как?
— Ударилась головой о стул.
— О господи! (Как можно удариться головой о стул?)
— Врача, пожалуйста, вызывайте срочно. Залу ждать нечего.
— Анечка, 03, пожалуйста, только не с мобильного, так не дозвонишься, с городского! У нас травма головы. (Как можно удариться головой о стул?!) Извините, как можно удариться головой о стул?
— Она в следующей песне сидит на стуле, — мрачно басит Грэхэм. — Техник его поставил.
— Притуши свет на сцене, — прошу по телефону световика.
— Группу от сцены в гримерку сопроводите, им то же самое скажите: ждать нечего! — менеджер Грэхэм по-прежнему прикрывает гримерку дверью.
— Знаешь что, давай мы подождем врача. Выйдем с тобой на сцену и объясним, что произошло. — Пальцы не попадают в кнопки. — Сергей! Дай фоновую музыку, пожалуйста, тянем время. Ничего не понятно пока. Нет, я ее не видел. Похоже, плохо. Секунду, у меня вторая линия.
— Да, Игорь! Форс-мажор, похоже на отмену. Травма головы. О стул ударилась. Я за ней, что ли, со стулом бегал, откуда я знаю? Ее же техник к следующему номеру стул поставил. Лежит на полу, с ней девушка-ассистент. Нет, внутрь не заходил. Я застал начало концерта полчаса назад, отлучился на вход. Да, полчаса где-то отыграла. Если бы полконцерта, у меня сет-лист перед глазами, у нее еще час впереди, все хиты остались. Если ты не против, мы время потянем, чтобы сообщить залу уже после приезда «скорой».

— Сюда, пожалуйста. — Анечка умудрилась вызвонить «скорую» в спринтерские сроки, не прошло и десяти минут.
— И вот я тебе, Марина, говорю, для похудания моя свекровь этот чай пила-пила, и хоть бы на чуточку для похудания этот чай ей, а так-то что, Марин... — Женщины в синей униформе топают по лестнице в гримерку; их вели через кухню, через зал не пробиться, и там свистят, продолжения требуют, неспокойно в зале. — Где больная?
— Переведи нам. — Грэхэм распахивает дверь.
Ройшн Мерфи лежит на полу без движения.
Как и предупреждали.
Глаз залит кровью, бровь рассечена.
Марина и вторая, про чай для похудания, невозмутимо достают спирт и cкручивают тампон.
Ройшн молчит.
— Бумажные швы, — в присутствии Ройшн Грэхэм начинает волноваться. — Спроси у них, могут ли они наложить бумажные швы, такие, которые потом рассасываются без следа?

Ройшн молчит.

Голос, раз и навсегда вошедший в историю с «Sing it Back», голос, вдохновивший великого и ужасного Мэтью Херберта на запись целой пластинки, голос, только что на-гора выдавший пять (или все-таки четыре?) безупречных диско-боевиков, молчит.
Ройшн Мерфи, самая дорогая артистка в истории клуба «Икра», только что разбила на его сцене надбровную кость.

Если бы это случилось за сценой и не на глазах у всех, нам бы сейчас переломали все кости. Впрочем, похоже, это и так впереди.
— Марин, посмотри. — Женщина в синем спокойна как удав: до реанимации тут далеко. — Ничего она не разбила. Ушиб сильный, сосудов здесь много. Шрам будет на брови, волосы на этом месте не будут расти, а так — с костью все хорошо. Пять сантиметров ниже — потеряла бы глаз. А так — ушиб сильный.

Ройшн Мерфи или посудомойка с кухни — шрам на лице у девочки, как об этом можно подумать! Это Гудзь бы не заметил и пошел играть дальше.
— Бу-маж-ны-е швы! — Грэхэм беспомощно повторяет по слогам. Ему кажется, что я его не понимаю и не перевожу.
— Ну какие еще бумажные, — «скорая помощь» в полном адеквате. — Если она хочет, чтобы шрама не было, нечего тратить время, надо ехать в больницу. А то часа через три все начнет стягиваться. Вот Боткинская шьет более-менее, они иностранцев принимают. Если дадут туда место… — Марина начинает звонить.

— Грэхэм, ты готов сейчас выйти на сцену? Они еще минуту будут звонить в больницу.
— Быстро только.
— Сережа, — говорю в трубку, — выключи музыку, махни световику, если успеешь, мы поднимаемся по лестнице, менеджер объявит об отмене концерта.

— Dear friends! As a manager of artist I’m sorry to tell you that Roisin Murphy seriously hurt herself and can’t continue with the performance. Right now she’s being transported to the hospital. We hope that she’ll get well soon and we can get back and perform.
— Дорогие друзья! Менеджер артистки с сожалением сообщает, что Ройшн Мерфи получила серьезную травму и не сможет продолжить концерт. В эти минуты она отправляется в больницу. Мы надеемся, что она скоро поправится и сможет вернуться к нам.
Свист, вой, улюлюканье.
— В дурку ее! — кричит галерка.
— They wish her best of health! — перевожу.
— Thank you! — кивает Грэхэм.

Сцена гаснет. Тек-хаус заглушает растерянный гул: что дальше-то делать на концерте, которого не будет?
— Тут уже двое на входе кричат, что это не их проблема и если артист на ногах не стоит, то деньги назад, — звонит Лена. — Здесь действительно все плохо, мы пытались с ними говорить, но в итоге пришлось спрятаться к охране.
Игорь отправляется воевать на вход.

Ройшн встает сама, молча натягивает на голову капюшон, знакомым маршрутом, через кухню, расшугивая испуганных официанток, мы c Грэхэмом выводим ее к карете «скорой». Капюшон на голове — защита надежнее самого мощного секьюрити. Оживленный муравейник на входе на нашу скучную процессию — два мужика и кто-то мелкий между ними — ноль внимания. Только когда Марина и вторая, про чай для похудания, открывают перед нами дверцу «cкорой», нас замечают, и из толпы летит робкое:
— Пусть поправляется!
Спасибо, что не надо мухлевать с переводом.

В карете «скорой» темно. Мы с Грэхэмом, не сговариваясь, роемся в интернете в расписании рейсов на Лондон. «Аэрофлот», «Трансаэро», British — ей немедленно нужен пластический хирург, о шраме не может быть и речи. Грэхэм диктует трэвел-агенту номер банковской карты.
— Нет, Марина, — тихо-тихо доносится с переднего сиденья. — Никакого толку от этого чая для похудания.
Ройшн лежит без движения.

— Здравствуйте, — раздается в трубке. — Я консул Ирландии. Я хотел бы узнать, в каком она состоянии? Могу ли я чем-то помочь?
Времени два часа ночи вообще-то.

Консула Ирландии я понимаю. Когда много лет назад я летел в Лондон делать интервью с ее группой Moloko, плюгавый человечек на паспортном контроле спросил: «Цель визита? — и, почесав волосатое ухо, сказал: — А, та самая ирландская девочка!» Ройшн, сколько бы ни прожила в Лондоне, для Ирландии не просто так девочка.

Пока я пересказываю консулу про стул, бумажные швы и рейс «Аэрофлота» через шесть часов, машина тормозит, пара санитаров хватают каталку Ройшн, ввозят в приемный покой Боткинской и паркуют рядом с каталкой старушки в цветастом халате.
— Господя! — причитает старушка.
Ловлю взгляд Грэхэма: он хотел сказать то же самое.
Обещаю консулу перезвонить. Две минуты, пять, десять:
«Ожидайте», — повторяет женщина-робот в приемном покое. «Господя!» — тихо скрипит старушка.

У врача лицо Бориса Карлова. Наклоняется над Ройшн, и это лицо быстро приводит ее в сознание: от неожиданности. Ройшн садится на каталке.
— Сошьем, но за результат не поручусь. У вас есть еще несколько часов, пока рана не стянется. Хотите — отвезите в Американский центр, все иностранцы от нас туда уезжают. — И переключается на старушку.

Вызываю машину из Американского центра и свободной рукой подписываю отказ от госпитализации, расписываюсь:«Roisin Murphy» — и пытаюсь улыбнуться пришедшей в сознание Ройшн:
— Машина вот-вот будет. Там хорошая клиника. Самолет через пять часов, Грэхэм договаривается о времени у врача на завтра в Лондоне. Я страшно сожалею, что так получилось. И что так получилось в Москве.
— Дай сигарету, — протягивает руку Ройшн.

Отъезжаем всей компанией c каталкой на пять метров, на улицу. Ройшн затягивается.
— Да это где угодно могло произойти, при чем здесь Москва. Публика здесь хорошая. Только чтобы шрама не было — нельзя, чтобы шрам остался, зараза. Это наша машина подъезжает?
Грэхэм отрывается от телефона и распахивает перед Ройшн дверь.

В Американском центре (небо и земля!), пока я пытаюсь сварить для Ройшн кофе, уверенный доктор Алексеев (привет Василию Шумову) рассуждает на хорошем английском:
— Кто вам сказал, что завтра будет поздно сшивать? Глупости. Рана неглубокая, сейчас мы ее обработаем, зафиксируем, а завтра — уже сегодня — встретитесь со своим пластическим хирургом.
— У меня никогда не было пластического хирурга, — cлышу я смущенную Ройшн.
— Вы, главное, не волнуйтесь — мы все, что нужно, сейчас сделаем и для страховки вам документ напишем. Пойдемте потихоньку в кабинет, а кофе ваш друг вам туда, надеюсь, принесет.
— Только чтобы шрама не было, я артист, мне никак нельзя, чтобы шрам остался, — покорно ковыляет за ним Ройшн.
Девочка. Девочка.

C утра она запустила мне пальцы в волосы и, мурлыкая на мотив «Теперь я Чебурашка», поинтересовалась: «А где Moёt Chandon? В клубе? А можно, пожалуйста, найти еще бутылку до приезда в клуб?» Носилась за клавишником Эдди вокруг Сашиного автобуса: в салки они, что ли, играли.
Случись обычный концерт, расстались бы друзьями и не скучали друг о друге до следующего.

— Ну вот и все, — бодро вещает доктор Алексеев; вся компания возвращается из кабинета через десять минут, на брови у Ройшн пластырь. — Вы не могли бы задержаться на полчаса, пока ваша знакомая будет отдыхать в гостинице? Здесь помощь с переводом для оформления страховки понадобится, — это он мне.

Ройшн с Грэхэмом курят по последней сигарете и уезжают в «Президент».

— Чай? Кофе? Точно не хотите? — Доктор проводит меня пустынным коридором, время — полчетвертого ночи; включает компьютер и картинно заносит руки над клавиатурой.
— Итак! Во время выступления, верно? During the act of performance Roisin Murphy — какие у нее паспортные данные, подскажите, пожалуйста? — occasionally struck herself — или можно без «herself», а впрочем, нет, нормально — struck her head, вот, against the chair...

Я забираю бумагу с двумя печатями жутко официального вида, жму руку доктору Алексееву и прошу водителя остановиться у ближайшего цветочного ларька на Cадовом.
Глупость, наверно, но я хочу купить ей букет цветов — и у меня есть еще полчаса до выезда в аэропорт, пока она лежит в своем мрачном сьюте в «Президенте».

— Да, господин консул. Спасибо, что звоните, уже лучше. Летит утренним «Аэрофлотом» через три часа. Менеджмент договорился о приеме у пластического хирурга сегодня после обеда. Большое спасибо вам и доброй ночи.
— Да, вот такие розы, как под лампочкой, хорошо, — переключаюсь на заспанную продавщицу в ларьке. — Пятнадцать, пожалуйста.

ФотогалереяВсего фото:1

КомментарииВсего:1

• Bora· 2009-08-30 08:46:29
  Отрывки впечатляют...