Надо ли пороть музыканта

Исполнение оркестровых партитур — ситуация тоталитаризма. Тоталитаризм, где винтики плохо прикручены, производит отвратительное впечатление

Как ни приятно восседать в партере, на оркестр надо смотреть сверху. Посидел я на днях в амфитеатре на концерте федосеевского оркестра под управлением Мишеля Плассона и обратил внимание на манеру литавриста колотить не только в котлы, но и в пространство. Там, где в партитуре «Картинок с выставки» Мусоргского—Равеля написана нота, музыкант бьет в котел, и очень впечатляюще. Там, где написана пауза, он бьет по воздуху, облегчая себе движениями внутренний счет. В результате он совершает в два-три раза больше движений, чем необходимо по его партии. Будучи самой заметной фигурой в оркестре, этот литаврист ставит под сомнение концепцию оркестра как идеального механизма. Нет, оркестр состоит из живых людей, понимаем мы. Каждый из них хотел бы музицировать вольно, без муштры, без тактовых черт, без предписаний, импровизируя — на скрипке ли, на трубе ли, на барабане. Вместо этого музыканту приходится считать про себя, как на физкультуре: «раз — и! два — и!» — и это еще самый простой вариант.

Часто приходится видеть напряженные лица оркестрантов, особенно молодых, кому не слишком помогает опыт. Примером может служить недавнее исполнение «Весны священной» Стравинского под управлением Владимира Юровского. «Картинки с выставки» по ритмической сложности не идут с этим сочинением ни в какое сравнение. Размер у Стравинского постоянно меняется, причем счет идет то на восьмые, то на шестнадцатые. Композитор сделал все, чтобы преодолеть пресловутую квадратность. В квадратной музыке оркестранты порой боятся пропустить вступление. Но если вступил вовремя, дальше все пойдет само собой. У Стравинского не пойдет — споткнуться можно на любой доле. Опереться можно только на счет. На лицах молодых музыкантов было видно именно это: только бы не сбиться, только бы вовремя тюкнуть нужную ноту. Когда «Весна священная» исполняется в балете, тем же самым счетом заняты балетные артисты, и они, в отличие от музыкантов, даже делают это вслух.

Для музыкантов поопытнее Стравинский — семечки. Хотя и они, если видят партитуру впервые в жизни, тоже демонстрируют свою человеческую природу — страх выбиться из строя. Пасхальный фестиваль, на котором Валерий Гергиев открывал российскому слушателю неизвестные ему ранее шедевры Стравинского, содержал немало примеров угрюмого счета тактов. Уж кому быть опытнее, чем оркестру Мариинского театра, но и он только считал и считал (дирижер занимался тем же) — какая уж тут живая прелесть музицирования. Стравинский писал какую-то неопрятную и бездушную механическую музыку, думал, наверное, слушатель. Свежий пример — фестиваль Гергиева «Новые горизонты». Дмитрий Ренанский в своей рецензии пишет, судя по всему, о том же самом, только уже по отношению к Мессиану и Булезу.

А что делать, когда музыка еще сложнее — например, у Ксенакиса? Я своими глазами видел, как действовал дирижер одного из лучших ансамблей современной музыки. Получив партитуру нового произведения, он первым делом брал красный карандаш и суммировал последовательность ритмически сложных тактов так, что получалась общая, более простая ритмическая схема. Надо сойтись в главном, а в мелочах можно чуть и поплутать, никто не заметит. Только так можно что-то сыграть. Так же, кстати, поступали поначалу дирижеры с «Весной священной» Стравинского.

Исполнение оркестровых партитур — ситуация тоталитаризма. Тоталитаризм, где винтики плохо прикручены, производит отвратительное впечатление. Один путь описан выше — облегчить узду, подпустить свободы, пусть ценой некоей расплывчатости результата. Другой путь — довести тоталитаризм до предела, до блеска, до совершенства. Наблюдали ли вы за поведением медного духовенства? Трубачи или валторнисты в оркестре вступают изредка — в основном считают пустые такты. Композиторы берегут трубы для особо вдохновенных, пленительных мест. Трубач сидит в оркестре с кислой миной, потом играет пленительное соло и тут же вновь равнодушно опускает инструмент, словно не он только что совершил такое чудо. А как был бы благодарен ему слушатель (если он сидит, конечно, не в партере, откуда трубача не видно, а в амфитеатре), если бы музыкант после этих упоительных тактов опустил свой инструмент благоговейно, хоть на секунду сохранив озаренное выражение лица.

Настоящие тоталитарные дирижеры — замечено, что многие из них венгры — знали, как с этим бороться. Американский дирижер венгерского происхождения Джордж Сэлл, создавший славу Кливлендскому симфоническому оркестру, после репетиции вызвал к себе валторниста и поставил ему ультиматум: «Если вы к концерту не выучите ваше соло наизусть, то будете уволены». Присутствовавшему биографу Сэлл объяснил: «Он играет это соло превосходно. Но я хочу, чтобы он смотрел не в ноты, а мне в глаза».

Ноты, чтение с листа — эти изощренные умения музыкального человечества суть маскировка пропасти между свободой и дисциплиной. Но еще Бузони заметил, что истинная природа музыки проявляется где-то между записанных нотных строк — в остановках, паузах, отзвуках. Его правоту хорошо понимаешь, когда сидишь за фортепиано один, наедине с собой, и пробуешь отдельные звуки. Из этого ощущения проистекают направления свободной импровизации, интуитивной музыки, неопределенной алеаторики и фри-джаза, которые расцвели в XX веке. Теперь же и музыкантам-нотникам хочется ноты с себя стряхнуть. Скрипач Томас Цеетмайр собрал струнный квартет, где все музыканты играют весьма сложную музыку наизусть, глядя друг другу в глаза. Им костыли в виде нот уже не нужны, они дышат и чувствуют как один человек. Но то квартет, а концерт симфонического оркестра всегда начинает библиотекарь, расставляющий ноты по пультам. Хотя вполне возможно, что русский оркестр способен сыграть какую-нибудь симфонию Чайковского наизусть, если поставить такую задачу.

На заре советской власти в музыкальную историю России была вписана гордая страница — оркестр Персимфанс, игравший без дирижера. Все равны, долой палку! — коллектив чувствовал себя чем-то вроде совета депутатов от музыки. На днях я собираюсь встретиться с молодым музыкантом Петром Айду — мне рассказали, что он хочет возродить эту идею. Прекрасно, а было бы еще прекраснее, если бы Вторсимфанс играл без нот, наизусть. Вот так как квартет Цеетмайра. Боюсь, что для этого музыкантов окажется слишком много. Идеал свободы достижим лишь в узком кругу.

Но высшим достижением оркестровой дисциплины может гордиться тоже Россия. Роговой оркестр, состоявший из крепостных, производил впечатление на гостей из Европы. Каждый рожечник дул одну ноту, а у всех вместе получалась непринужденная мелодия. «Можно ли возродить ныне эту традицию?» — спросил я у ученого специалиста по XVIII веку. «К сожалению, нет, — ответил он. — Для этого музыкантов нужно систематически воспитывать на конюшне».

Автор — редактор отдела культуры газеты «Ведомости»


Последние материалы рубрики:
Всякому безобразию есть свое приличие
Разрешите Кехману ошибаться
Телеман в Поленово

Ссылки

• Всякому безобразию есть свое приличие
• Разрешите Кехману ошибаться
• Телеман в Поленово