— Три десятилетия не большой срок. Но тем не менее есть уже звездный пианист Ланг Ланг.

— Он очень одаренный человек. Но почти стопроцентный имитатор. Я знаю, потому что уже много лет его опекает мой зятек Баренбойм (дочь Дмитрия Башкирова, пианистка Елена Башкирова, замужем за пианистом и дирижером Даниэлем Баренбоймом. — OS). И сколько раз я ему говорил, чтобы он зря не тратил время! Он ведь никогда не преподавал постоянно, поэтому ему страшно нравится: он показал — тот тут же сыграл еще лучше! Ланг Ланг очень талантливый человек, но это же все равно где-то между цирком и искусством. Так же нельзя. Никогда в жизни Ланг Ланг не появился бы и не занял лидирующего положения в нашей иерархии в те времена, когда я был молодым.

— Это пиар?

— И вкусы публики.

— Как они изменились?

— Понимаете, публика хорошо ходит на концерты. Но я же помню, как я пришел на концерт Жени Кисина в Большом зале пару лет назад, он играл большую серьезную программу. И когда я шел его поздравлять, ко мне подошел какой-то господин, очевидно вип-персона, и сказал: «Господин Башкиров, вам не кажется, что у Кисина проблемы с октавами?» Вот на таком вот уровне, понимаете?

— Ну, он все-таки знал такое слово — «октава»…

— К сожалению, в силу разных причин процент людей, которые понимают, что происходит в процессе исполнения, не увеличился, а уменьшился. Это мое мнение. Людей, которые приходят на концерты классической музыки не просто чтобы получить удовольствие или побывать на более-менее престижном концерте, а чтобы духовную пищу получить, — таких людей очень мало стало.

— А наша публика отличается от западной?

— Нельзя так говорить — западная публика. Все зависит от страны. В Испании публика очень испортилась. Ее много, они очень хорошо хлопают, но я чувствую, что понимания нет. А, скажем, в такой маленькой стране, как Румыния, потрясающая публика. То есть просто живет с тобой, дышит с тобой вместе. В Финляндии прекрасная публика.

Я вообще против того, чтобы все делить на хорошо — плохо. Так же как нельзя сказать, что кто-то правильно интерпретировал, а кто-то нет. Что значит правильно? Можно правильно интерпретировать, а это будет скука смертная. А можно немножко неправильно, и это будет лучше. Наше дело ведь нельзя уложить в какие-то рамочки. Оно состоит из неуловимостей. И если какие-то из них, дай Бог, происходят на концерте — ради этого стоит находиться на сцене. Иначе это как инструкция, рецепт.

Был величайший музыкант ХХ века Ферруччо Бузони — пианист, композитор, интереснейшая музыкальная личность. Его как-то спросили, в чем секрет исполнительства. Он гениально ответил. Сперва нужно все понять. Потом все сделать. А выходя на сцену — все забыть.

— Надвигается очередной конкурс Чайковского, который решили взбодрить. Вы верите, что можно если не вернуть былую славу, то какую-то новую наработать?

— А я все знаю про это. Там полная революция. Я всегда был нежелательным человеком для конкурса Чайковского. Меня никогда не приглашали в жюри, только вот последний раз пригласили. И, конечно, я был очень огорчен уровнем. Из Европы пианистов приехало два или три человека, и один из Америки. Всё. Остальное — бывший Советский Союз и азиаты. Это ненормально для конкурса такого уровня. И это — результат предыдущих.

Я не хочу опускаться в подробности, но, очевидно, были допущены серьезные промахи — и в организации, и в решениях жюри. И на Западе сейчас конкурс Чайковского далеко не так высоко ценится. Я буду счастлив, если он как-то реанимируется. Но, знаете, я не могу представить себе ни одного мало-мальски престижного конкурса в мире, на котором обсуждается вопрос о присуждении первой премии и жюри голосует за то, что нет первой премии, а сотрудник государственных организаций буквально выкручивает нашему жюри руки — нет, нужна первая премия! Переголосовывайте! Мы переголосовываем — опять нет. И он требует, чтобы мы голосовали в третий раз! Это просто не-воз-мож-но. Мы устояли, отказались третий раз голосовать. Но два раза все-таки нас заставили. Что это такое? Как можно? Ну хорошо мы, выросшие при советской власти, ко всему привыкшие. Но перед иностранцами это ж срамота была!

Поэтому очень много зависит от того, кто будет вести конкурс, какой будет настрой. Я Валеру Гергиева очень уважаю, он фантастический человек, талантливый музыкант с какой-то совершенно бешеной энергетикой. Как он все успевает, просто даже не представляю. Я надеюсь, что он сумеет сделать так, чтобы была какая-то свежесть. И в составе жюри, и вообще в отношении ко всему этому процессу.

— Он хочет, чтобы в состав жюри вообще не входили педагоги.

— Неправильно. Это сделала Вирсаладзе на Втором конкурсе Рихтера. И я считаю, что это неправильно. Нигде в мире такого нет. Такие действия не обеспечивает объективность жюри. Это химеры, что если не будут сидеть педагоги, то будет все хорошо. Ну, друг педагога будет. Главное, чтобы были порядочные люди. Вот и всё. Как же не сажать в жюри ведущих мировых педагогов? Извините, но они немножко лучше иногда разбираются, чем чисто исполнители. У них такой опыт, что они слышат потенциал, перспективу. Это я не могу поддержать, но это не мое дело.

— И еще очень надеются на присутствие всяких менеджеров…

— А это очень хорошо. Дело все в том, что есть такая несбыточная мечта. Когда я сидел в жюри на Первом конкурсе Рихтера, одна журналистка очень язвительно высказывалась о правилах этого конкурса. Что это не конкурс, а какой-то смотр молодежи, музыкальный фестиваль. И я на пресс-конференции ей сказал, что это для меня большой комплимент. Я считаю, что в идеале должны быть не конкурсы, в которых неизбежно присутствует спортивный элемент, а именно такие фестивали — смотры талантливой молодежи, на которые бы приглашались импресарио. И они бы уже выбирали себе тех людей, которые, по их мнению, будут хорошо слушаться-смотреться на концертной эстраде.

— Какие сейчас, на ваш взгляд, конкурсы в мире имеют самое высокое реноме?

— В какой-то степени Брюссель (Конкурс королевы Елизаветы. — OS), Лидс в Великобритании, варшавский Шопеновский конкурс. Но в чем сейчас сила конкурса? Даже не в распределении мест. Даже не в денежном выражении. А в том, какими концертами обеспечивается лауреат. А сейчас, к сожалению, некоторые конкурсы с именами мало делают для того, чтобы гарантировать эти концерты победителям. Чтобы они могли потом год-два кататься. И в этом отношении очень хороший конкурс Гезы Анды в Швейцарии.

Когда меня «закрыли» (то есть сделали невыездным. — OS) на восемь с половиной лет, я не ездил в жюри на конкурс в Лидс. Приехал в 1992 году после большого перерыва и спросил, кто были первыми премиями за это время. Мне назвали несколько фамилий. Я спросил: и где они? Исчезли. Так что сейчас первая премия не всегда гарантия долговременной жизни на сцене. Вот в чем все дело. Я сам играю уже 55 лет подряд, уже надоел себе. Но я радуюсь, что ребята у меня — такие как Дима Алексеев, Коля Демиденко — играют десятилетия. Вот это важно. Чтобы быть долгожителем.

Ссылки

• Евгений Кисин: «У меня из десяти семь планет в воздухе и ни одной на земле», 03.06.2009
• Денис Мацуев: «Надо трубить SOS, иначе лет через семь мы можем растерять все к чертовой матери», 05.12.2008
• Кофе и сигареты: Алексей Гориболь, 18.09.2008