— А что у нас с оркестровым образованием?

Булгаков: В консерватории оркестр есть, и он не меньше, чем в германских высших школах. Но отношение к нему совсем другое.

Бровцын: Я за пять курсов консерватории на оркестр не ходил ни разу.

Минц: Это как физкультура считалось…

Бровцын: На физкультуру я как раз ходил. А на оркестр не ходил, потому что мой педагог — Глезарова, выдающийся педагог, — каждый год писала мне справку, что она занимается перестановкой моих рук и мне сейчас на оркестр ходить нецелесообразно. Это приносилось в деканат, там на это смотрели кисло, но ничего сделать не могли. Так что ни дня оркестра у меня за пять лет не было. Это считалось нормально. Даже хорошо.

Минц: Я в свое время прошел серьезную ломку, потому что с таким отношением приехал в Лондон. И выяснилось, что я, во-первых, обязательно должен ходить на хор и, во-вторых, играть в оркестре. С хором было легче — там можно было прийти, отметиться и тут же уйти. А на оркестр несколько раз за репетицию приходила orchestra manager и следила. Получаешь стипендию — должен за нее работать. Это был серьезный опыт. Потому что мы-то как привыкли? Если ты хорошо играешь, то в первую очередь можешь на общеобразовательные предметы забить. Во-вторых, на оркестр. Там это не проходит. Даже люди, которые получали премии на конкурсах, всегда сидели в оркестрах.

— Возвращаясь к вашим детям: а они-то хотят ансамблем вашим заниматься?

Булгаков: Я не знаю ни одного случая саботажа репетиций. Хотя они очень заняты. И я не думаю, что их педагоги в восторге от того, что их детей отвлекают от основного вида занятий.

Кобрин: А одному мальчику, который прошел отбор, педагог не разрешил участвовать в наших мастер-классах.

Мы в нашем разговоре в принципе всегда возвращаемся к одной и той же теме: что лучше — свобода или ее отсутствие? Когда за спиной не стоит педагог? Мы все-таки все прошли через авторитарную систему обучения, наверное, внутренне могли не соглашаться в чем-то с педагогом, но делали то, что он говорит. А тут, когда рядом стоит взрослый авторитет и ничего не приказывает, а, наоборот, делает все, чтобы ты почувствовал себя с ним на равных, то, конечно, возникает проблема коммуникативности. Это все некие грани преподавания. Где та грань, когда заканчивается диктат педагога и где допускается вот это вот «чуть-чуть», ощущения самих ребят. Это опять же сравнение нашей школы и западной. На Западе позволено все, вернее, ничего не позволено педагогу. А у нас ничего не позволено детям.

Булгаков: Ну знаешь, это от педагога зависит. На Западе тоже есть такие педагоги, которым все позволено...


Другие материалы раздела:
Владимир Мартынов: «Нет более неадекватного сообщества, чем музыканты», 23.03.2009
Дмитрий Ренанский. От Моцарта до Берга: европейская опера, начало года, 149.03.2009
«Другое пространство» в Московской филармонии, 17.03.2009