Возвращенцы о российском и заграничном музыкальном самосознании

«С детства я помню: будешь плохо играть — сядешь в оркестр. И это отношение очень хорошо слышно в наших оркестрах»

Участники фестиваля камерной музыки «Возвращение», когда-то считавшегося молодежным, повзрослели и решили воспитывать следующее поколение. Их проект «Детский альбом» — первый в России пример применения европейского метода, когда новички репетируют со старшими, а потом дают совместный концерт. Путем конкурсного прослушивания из специализированных московских учебных заведений было отобрано 18 музыкантов довузовского возраста. Проводить мастер-классы собрались постоянные участники «Возвращения» (из них далеко не все живут в России): скрипачи Роман Минц и Борис Бровцын, гобоист Дмитрий Булгаков, пианист Александр Кобрин, виолончелист Евгений Тонха, флейтистка Мария Федотова. Среди результатов этого начинания — концерт, прошедший 22 марта в Рахманиновском зале Консерватории, а также обмен впечатлениями, который меньше всего напоминал педсовет. И OPENSPACE.RU его записал.

— Каков, по-вашему, уровень подрастающего поколения? Вроде считается, что знаменитая российская школа уже не та, что раньше.

Минц: Уровень, вообще говоря, очень хороший. Мы собирались отобрать 10 человек, но потом отобрали 19, один не смог. Проблема, скорее всего, не связана с тем, что это другое поколение. Она связана с тем, что камерная музыка никогда в нашем образовании не стоит на первом плане. Даже не на втором. Всех очень хорошо учат играть. Но люди совершенно не ориентируются в ансамбле. Вот мы репетировали, и я в какой-то момент перестал играть, сижу смотрю на соседку по пульту. Она ничего не замечала и проиграла еще тактов тридцать.

Тонха: Этим отличается российское музыкальное образование от западного. На Западе они, как правило, очень посредственно играют в школе. Вот я знаю про Германию — в школе там очень низкий уровень, и педагоги обычно преподают два инструмента, например виолончель и фортепиано. Очень средне. Но они играют много камерной музыки и много оркестровых партий учат. Потом они поступают в Hochschuhle, там часто занимаются с педагогом не из Германии, совершенствуют профессиональное владение инструментом. Потом поступают в оркестры или создают ансамбли. А у нас с детства я помню: будешь плохо играть — сядешь в оркестр. И это отношение очень слышно в наших оркестрах. Слышно, что там играют люди, которые считают себя неудачниками. А на Западе наоборот. Сел в оркестр — значит, жизнь удалась. Поэтому уровень оркестрового и камерного музицирования там гораздо выше.

Булгаков: Когда ты играешь в ансамбле, твоя задача — услышать еще, скажем, два инструмента. Спрашиваю ученика: ты слышишь? Нет. При этом он абсолютно убежден, что очень хорошо играет. В этом и есть одна из наших задач — просто научить слушать партнера. И, соответственно, к нему уважительно относиться. А вообще, мне не кажется, что играть стали хуже. Поразительно, но уровень сохраняется.

Минц: Тут такое дело: в какой-то момент человек должен начать принимать решения — как он играет сам, без преподавателя.

— В каком возрасте это должно случаться?

Минц: У меня это случилось, когда я отсюда уехал. Мне перестали говорить, «как надо». Есть знаменитая история с Андриановым (один из лучших виолончелистов нового поколения. — OS). Когда он еще учился в консерватории, но уехал заниматься с Герингасом (знаменитый виолончельный педагог. — OS) в Германию. Приехал сюда играть экзамен, сыграл Баха, ему поставили чуть ли не два. Сказали: у нас так Баха не играют.

Тонха: Знаешь, с другой стороны, а на Западе говорят: у нас Баха играют только так.

Минц: Ну, все-таки там есть отдельно департамент исторического исполнительства, но есть и другое.

Кобрин: Действительно, «у нас так не играют» — этого нет нигде, кроме российской системы образования…

Булгаков: Я всегда такой пример привожу: я поступал [учиться] в Германию с сонатой Баха. То, как я ее играл, Мусоргскому не снилось. Это был такой предел романтизма, русская певческая традиция плюс в быстрой части все стаккато, чтобы произвести впечатление, — это мне здесь так посоветовали. То есть, с их точки зрения, это уже был не Бах, а абсолютная катастрофа. Вроде «у них так не играют». Но они меня взяли. И я уверен на 150 процентов, что если бы их студент-гобоист приехал сюда (что, правда, представить сложно), то ему сказали бы, что «здесь так не играют» и не взяли бы.