Третья картина

Д.Р. Сейчас все будет очень страшно — когда прислуга будет открывать двери и ржать или многозначительно смотреть на хозяйку… А из-за гардины выбежит подслушивавшая всю ночь горничная. Такое страшное обесценивание всего того интимного, что было пережито. Вот где начинается бытовой ад.

Б.Ф. Это гениально: хор «Девицы-красавицы» поется за сценой, а хор теток-горничных
молчаливо смотрит на нее. «Мы, конечно, уйдем, потому что ты барыня, но ты для нас прозрачна, а мы для тебя нет».

Д.Р. Татьяна как будто спинным мозгом ощущает каждую стадию движения Онегина к ней.
Вот он уже на крыльцо всходит. Это так страшно: он, реальный, сейчас появится здесь. Не «он», к которому она обращалась в сцене письма, — а Онегин.

Б.Ф. А что, кстати, Онегин в такой ситуации должен был сделать? Переспать с ней? Сейчас он предвкушает, как будет учить девчонку жизни. Почти хочет похлопать ее по плечу — и останавливается.


Четвертая картина

Б.Ф. Мне это ужасно напоминает фильмы «Догмы»: «Торжество», «Уроки итальянского». Такое ощущение, будто Онегин ее приходит навестить в сумасшедший дом.

Д.Р. Последняя сцена из «Похождений повесы» Стравинского?

Б.Ф. Да, только наоборот. Не она навещает его, а он ее. Дарит букет, какую-то дурацкую коробку. А она на него смотрит, как Том Рейкуэлл на Энн: «Венера, сядь на трон».

Б.Ф. Онегин танцует с Ольгой демонстративно, для Ленского: ты хотел комильфотности, хотел, чтобы я поздравил Татьяну? Так получай!

Д.Р. Появилась потрясающая деталь, которой не было раньше (на премьере хотя бы): Ольга танцует с Онегиным, а Ленский не дает ему прикоснуться к ней, отрывает руки. Такое ощущение, что у Ольги с Ленским телесного контакта не было — она же его к себе не подпускала. Она отшатывается, когда Ленский пытается погладить ее по лицу. Он видит, что она его действительно не любит.

Б.Ф. И поэтому он должен что-то сделать — и начинает петь куплеты за Трике.

Д.Р. Это ведь аутодафе Ленского: Ольга его не любит, он начинает раскручивать самоубийственную пружину. И это очень страшно — мы же знаем, чем игрушечный пистолетик в руках Ленского обернется… Все, теперь с Ленским можно делать все, что угодно, он не человек: вымазать кремом от торта, разбросать папку со стихами…


Б.Ф. Онегин начинает так подбирать эти листики, что понятно: он действительно хочет примирения.

Д.Р. Истерики Ленского привычны Онегину, он просто начинает его успокаивать.

Б.Ф. Нет, ну это ты уже что-то из спектакля Варликовского сюда привносишь… Ленский и сам понимает, что он не прав, но механизм самоуничтожения уже запущен. Некуда бежать. А толпа реагирует на их ссору, как на ринге: «Отлично, отлично! Хук справа!» Хор — они как нашкодившие школьники: «Ну, сейчас ему на орехи достанется…»

Д.Р. Вот это очень страшно — Ленский стреляет в потолок, а его тело вихляет отдачей от выстрела. И дальше самая поразительная сцена во всем спектакле: Татьяна подходит к обезумевшему от отчаяния Ленскому и гладит его по щеке. Он ведь в куплетах Трике чуть ли не надругался над ней — а она простила. Очередная черняковская Феврония…


Ария Ленского «Что день грядущий мне готовит»

Б.Ф. Ларина так, плача, обнимает Ленского, что становится понятно: она приходит его отпевать. Это как у Сорокина в рассказе «Похороны».

Д.Р. Да и цветы на столе стоят как будто искусственные — как будто на могиле уже. …Ведерников просто жжет!

Б.Ф. Ленский читает свои старые стихи, элегию «Что день грядущий мне готовит», подобрав лист бумаги с пола. Любимый прием Чернякова: Борис Годунов в берлинской постановке поет монолог «Скорбит душа» как телеобращение…

Д.Р. То есть там, где нужно снять пафос, он остраняет действие. И при этом добивается еще большей силы.

Б.Ф. Ну вот, появилась наша любимая старушка из миманса, которая подсаживается рядом с Ленским и слушает его арию.

Д.Р. Это ведь такая типичная история со зрителями на спектаклях Чернякова — они приходят «в оперу», а попадают на спектакль, от которого невозможно не заплакать.

Б.Ф. Старушка сначала не принимает всерьез — мол, юноша, вам еще жить и жить, какие ваши мысли! А потом ее по-настоящему пробирает: появляется Ольга и начинает искать потерянную сережку, не обращая внимания на Ленского. А он поет: «Придешь ли ты пролить слезу над ранней урной»… Да вот же, уже пришла.

Д.Р. Не заплакать тут действительно невозможно. Не только этой старушке, но и нам. Как это Екатерина Бирюкова писала? «Я прихожу на спектакли Чернякова поплакать и получить от этого удовольствие», что-то вроде того. Я, кстати, поступаю точно так же. …Ленский начинает говорить в прошедшем времени: «Ольга, я тебя любил». Он понимает, что уже не жилец. И старушка понимает, заходясь в плаче.

Б.Ф. А вообще-то спектакли Чернякова не требуют интерпретации, оправдания, они пробивают сами по себе. Но интерпретировать их тоже можно бесконечно, такая глубина.


Сцена дуэли

Д.Р. Жалко, что они не показывают этого замечательного шута Гильо крупным планом. Если его не видеть, то не очень понятно, что Онегин с ним всю ночь пил-кутил и ни о какой дуэли не помышлял.

Б.Ф. Вот эта единственная вольность, которую Черняков себе позволил с текстом Чайковского — заменил «Теперь сходитесь» на «Теперь входите». То, что вызвало столько нареканий со стороны наших начетчиков-опероманов.

Д.Р. В этом спектакле слова вообще не важны. Сценический текст и музыка говорят столько, что можно было хоть весь текст переписать. А можно было вообще не переписывать. …Прозрение Ольги замечательно показано через физиологизм: у нее спазм в горле, начинает хрипеть, глядя на тело Ленского…