Ариозо Ольги

Б.Ф. Черняков очень тонко чувствует надрывную мелодику Чайковского — желание Ольги быть счастливой, несмотря ни на что. Как бы назло кому-то.

Д.Р. Быть «специально» счастливой.


Появление Онегина и Ленского

Б.Ф. Что за ублюдочные операторы?

Д.Р. У Чернякова такая информационная насыщенность сценического текста, что это надо бы смотреть на нескольких экранах. Каждый поворот головы у массовки важен. Один показывает одну часть сцены, другой — другую.

Б.Ф. У Чернякова эти ансамбли — как tableaux vivants, живые картины, пластические комментарии к действию. И это сразу решает проблему остановки действия, статики. И так мизансценически сделано, что пара — это не Ольга и Ленский, а Ленский и Татьяна. Они сразу чувствуют друг друга.

Д.Р. Но так ведь и у Чайковского. Это привет тем, кто считает, что «Онегин» Чернякова — дуэль режиссуры и музыки.

Б.Ф. Дуэль здесь тоже есть. Когда режиссура комментирует действие. Ленский словно бы пытается докричаться до Ольги. А Онегин наблюдает. Понятно, почему он потом решается вклиниться между ними.

Д.Р. Он же видит, что они абсолютно не подходят друг другу.

Б.Ф. Черняков то сценический комментарий дает, то оказывается, что музыка — это комментарий к тому, что происходит на сцене. Все меняется местами в каком-то подвижном контрапункте. Такое сценическое голосоведение. Ленский начинает «Я люблю вас, Ольга» откуда-то сбоку, потом начинает надвигаться на нее — понятно, что это очень важный момент.

Д.Р. Для меня «Онегин» Покровского — это такая прекрасная традиционная живопись. А спектакль Чернякова — трехмерное пространство, какой-то симулятор реальности, «The Sims».

Б.Ф. И уже овации! Уже, после первой картины. Блин, опять Бэлза… Я удивляюсь, как многое человеку прощают за умение держаться в кадре.


Вторая картина.

Д.Р. Тут вот Бэлза сказал, что Татьяну «обуревают страсти» — ни фига ее пока не обуревает!

Б.Ф. Она как после анестезии сидит. Пока — глубокая заморозка… Почему в спектаклях Чернякова так остро начинаешь слышать музыку? Я хочу его за руку схватить. Вот няня ходит, закрывает окна, Татьяна просто сидит, а такое ощущение, что находишься на духовном сквозняке. Хочется разрыдаться от того, что ничего не происходит.

Д.Р. Татьяна собирает себя, концентрируется, как перед броском.

Б.Ф. Татьяна позвала няню, словно бы за рукав ее схватила. И вот няня думает: играть мне дурочку или оставаться самой собой? Понятно, что она играет дурочку для всех, кроме зрителей. О, я понял: Черняков играет соразмерностью пространств. Огромный стол — и маленькая чашка. Огромная пустая сцена — и фигурка Татьяны.

Д.Р. Вот сейчас первый взрыв эмоций у Татьяны прозвучит… Он именно что прозвучит, когда она чашку выронит из рук. Это же совершенно чеховская «лопнувшая струна»! Это чистый Вагнер какой-то, любовное томление тристановское («я пью волшебный яд желаний»), такое, что жить невозможно. Это к вопросу о вагнерианстве Чайковского.

Б.Ф. Няня все-таки решает: буду играть дурочку. А сама: «Дай окроплю тебя святой водою», типа «свят-свят-свят», чур меня, какая еще любовь!

Д.Р. Как няня закрывает двери спешно — не только для того, чтобы никто не услышал, тут есть желание отгородить Татьяну от других. И чтоб это любовное томление не вышло за пределы комнаты. …Какой изумительный оркестр! У меня ощущение, что я слышу не Ведерникова, а Колобова.

Б.Ф. Включает весь свет — ей душно. Садится за стол, обращается к Онегину, который будет сидеть за этим столом напротив нее в следующей картине. Прячется за шкаф — словно прячется от его воображаемого взгляда. Она по-разному двигается сообразно разделам «сцены письма». Подсаживается ближе, наслаждается воображаемой близостью с ним. О, нашла это ощущение! Становится на колени. Онегина невозможно в чем-то обвинять, упрекать, требовать — ему можно только предстоять. Потому что она, конечно, не к Онегину обращается. А к какому-то высшему существу, которое она сама себе придумала. Люстра начинает потихоньку разгораться…


Д.Р. Это урок режиссерского мастерства… Как показать высшую точку кипения чувств? Сначала порыв ветра открывает окно и разбивает стекло — наконец-то то, куда она так всматривалась. Вспышка перегоревшей лампочки — и темнота. Самое интимное переживание не показывается, оно остается в темноте.

Б.Ф. Добро пожаловать обратно в нашу гребаную реальность!

Д.Р. Нужно успеть все записать, проявить, пока солнечный свет не засветил чувства, как фотографии. «А я-то, я-то» — это ведь ужас от того, что на письме всех чувств не передашь. …Няня прекрасно заходит: видит, что с Татьяной проблемы, но решает не травмировать ребенка, продолжает играть в дурочку.

Б.Ф. Татьяна только сейчас дописывает письмо — нужно сейчас, с пылу с жару, пока чернила не впитались, отнести Онегину.

Д.Р. Иначе перевернется мир.

Б.Ф. Черняков раздваивает няню: есть нормальный человек, а есть совершенно оперный персонаж, преувеличенно жестикулирующий.

Д.Р. Изумительно — Татьяна остается одна и начинает что-то себе шептать: любит-не любит, словно лепестки отрывает.

Б.Ф. А на самом деле она реальности выбирает. И выбирает ту, в которой она была ночью.

Д.Р.: Давай перед включением Бэлзы предусмотрительно нажмем на кнопочку mute… Так просто показать спектакль Чернякова они не могут — без ложки дегтя обойтись нельзя.