Газета газет

Кризис сметает в одну бессмысленную кучу глянец, желтизну и деловые еженедельники, а «СПИД-Инфо» стоит и будет стоять, пока человечество не утратит способность к фантазиям

Что снег на склонах Куршевеля — страницы твои! Что кожа новорожденного агнца — бумага твоя! Меркнут на твоем фоне неоновые опалы и изумруды столичных витрин, голос твой затмевает пение июньского соловья, а печаль, сокрытая в заголовках, глубже коровьих глаз с полотен Марка Шагала.

Мудростью, бесценным жизненным опытом дышит каждая твоя строка, от обложки пахнет клевером и гречишным медом, и кажется, вот-вот — и заговорят фотографии на развороте, и наступит абсолютная ясность, и каждый предмет вернется к своему божественному, изначальному состоянию, и порвется серебряная цепочка, и остановится колесо над мельницей, и обрушится кувшин над кладезем.

Вы, конечно, поняли, о какой газете я пою, путешествуя в ночи на черном автомобиле. Это газета «СПИД-Инфо». Меня с ней и раньше связывали дружеские отношения. Например, когда я только перешел на второй курс филфака, меня пригласили туда на собеседование.

— Работа у нас нелегкая, — сказал редактор. — Вы могли бы взять скандальное интервью у звезды?

Позавчера я, морщась и кашляя, пил водку «Гжелка», вчера получил тройку по исторической поэтике — что-то бормотал о параллелизме, на ходу изобретал какие-то самодельные термины, а седые брови профессора Бройтмана все сходились и сходились к переносице, как покрытые пеной Сцилла и Харибда. И вот — «скандальное интервью у звезды».

— Мог бы, — смело сказал я.

Редактор сразу все понял и мягко предложил придумать в таком случае тему для небольшой, но душемутительной заметки.

Тему я придумал по дороге к метро. Собственно, это была не одна тема — их было бесконечно много, и их можно было использовать в каждом номере газеты «СПИД-Инфо» вплоть до Страшного суда. Идея заключалась в том, чтобы брать классические литературные сюжеты и перерабатывать их в понятном обывателю ключе. Допустим, после длительного проживания в Европе пылкий юноша Александр приезжает в дом своего богатого дальнего родственника. Там он встречает свою детскую любовь Соню, за которой вовсю увивается личный секретарь олигарха. Александр смотрит на все это дело, смотрит на нравы, царящие в атмосфере противной ему Рублевки, ему становится грустно и тесно, и он пытается перевоспитать общество, щедро осыпая его бурными монологами. Соня пожимает плечами и уходит на педикюр, олигарх хмурится и вызывает карету — психиатрическую бригаду. Короче, Александра упекают в Кащенко. Даже не в Кащенко, а в спецпсихиатрическую больницу в Подмосковье, куда трудно попасть, потому что там три уровня охраны, а забор по периметру охраняют немецкие овчарки в чине майоров.

У меня в компьютере даже где-то наброски финала завалялись. Что-то там типа: «...когда мы поняли, что общение с Сашей не состоится, решили хотя бы кинуть камешек в зарешеченное окно — вдруг он выглянет, подаст нам хоть какой-то знак. Кинули. На мгновение нам показалось, что шелохнулась марлевая занавеска, мелькнуло бледное небритое лицо...» и т. д.

И это только девятнадцатый век. А сколько трагедий сулила античность! Ифигения, зарезанная собственным отцом-маньяком (допустим, из Днепропетровска). Эдип, по пьянке переспавший с матерью и убивший отца. Дворничиха Медея, скормившая детей мужу-слесарю. Лимитчица Лисистрата, создавшая под Наро-Фоминском экстремистскую женскую общину. Целая вереница кровавых злодеяний с самым пессимистичным исходом — то, что надо.

К сожалению, моя блестящая идея так и осталась в виде набросков. В редакцию я с тех пор не заглядывал. Прошло почти десять лет, и вдруг пару месяцев назад меня спросили: не хочу ли я возглавить Ту Самую Газету?