Хлопнув дверью в «МК» и в «Комсомолке», Иллеш ненадолго заглянул и в газету «Советская Россия».
— Она стала тогда самой прогрессивной газетой. Три года или четыре у нее был тираж огромный, отдел литературы появился нормальный, Васька Аксенов что-то туда давал, Римма Казакова… Главред Ненашев очень меня полюбил, позволял все! Скажем, с Андрюшей Черненко мы затеяли репортаж «с пристрастием». Брали тему, обычно социалку на грани фола: невыплата пенсий, например. Раздавали тему собкорам и шарашили в номер из тридцати точек. Это было ново для советской журналистики. Делали такой срез и внедряли туда штук двадцать мини-фактов с репортерскими заходами, чтобы показать масштаб. И становилось страшно. Одно дело просто написал, что бабушке пенсию не принесли. А когда выясняется, что не принесли бабушкам в Магнитогорске, Усть-Илимске, Москве, Питере и т.д., и т.п….

Как считает Иллеш, ему фантастически везло в том смысле, что он всегда попадал в издание в момент его рывка, успеха, расцвета. Он заставал самый сильный коллектив, самых талантливых журналистов. Так получилось и в «Известиях», где он проработал большую часть своей жизни и стал свидетелем последнего взлета, а затем и падения старой российской журналистики.
— Я работал в «Известиях» с 1984 года. Меня пригласил главред Толкунов, замечательный мужик. Маленький татарин такой — тихий, как мышь. В оспинах весь, фронтовик. Блядь, в жизни все видел! Я помню, мне позвонили — типа, вот, «Известия». А я отказывался в категорической форме, они меня уламывали. В конце концов пришел на должность замредактора отдела новостей. Тогда «Известия» были заповедником гоблинов. Ходят надутые люди, которые считают себя пупами земли. Я был там одним из первых «новеньких»; видимо, Толкунов понимал, что нужна какая-то свежая кровь. И стал я в свой отдел набирать бандитов. Шпану. Это были журналисты, но по мышлению совершенно не известинцы. Двадцатилетние. Двадцать пять — уже предел. Сережа Мостовщиков, Арифджанов, Белых...
— Как вы их искали?
— По знакомым, по публикациям отбирал. Листал подшивки. Приходили какие-то практиканты из университета, я их отправлял в командировки, смотрел, что получится. Косые взгляды, конечно, были: «Иллеш мало того, что набирает шелупонь, так еще и раздувает отдел! У нас в отделе морали и права шесть человек работает, а у него — двадцать три!» Но мне было плевать. Ведь всегда, в любой газете отдел новостей считался несерьезным. А нам удалось… В «Известиях» уже это назвали «службой новостей», потому что мы фактически заняли по объему чуть не половину всей газеты! Но самое главное — мы расширили тематику. То есть автоматически из отдела морали и права ушла «уголовщина» и все, что с ней связано; новость расширилась до крупных материалов, до серии материалов — до расследования и так далее. До этого отдел новостей занимал свое узкое место, остальная тематика была разбросана по другим отделам. И там она прозябала… Ну вот, например, в деревенской школе избили учительницу после работы. Изнасиловали. И это все шло по школьному отделу! В стилистике школьного отдела! А когда ты ее вытаскиваешь в отдел новостей, возникает проблема, и газета насыщается информацией.

Внутри моего отдела каждый из двадцати человек отвечал за какую-то тему, разрабатывал определенный сектор жизни. Каждый понедельник мы собирались, и они приносили каждый по своей теме — что кому кажется интересным. Скажем, Белых у меня занимался организованной преступностью. Вот он приносит новость: Дед Хасан встречался с Колькой Косым. Я говорю: «Ну и хули?.. А ты можешь достать фотографии Косого, Хасана и еще пяти самых главных?» Он говорит: попробую. И мы печатали их — как «передовиков производства». Конечно, народ в шоке был.

— А что скажете о гонорарах?
— В «Известиях» и гонорары были хорошие, и зарплаты! Скажем, в «Комсомолке» мой максимальный оклад был сто пятьдесят рублей. А в «Известиях» я начал с двухсот пятидесяти. Потом у меня было четыреста с чем-то… Кроме того, я ввел такую систему — скажем, за большую заметку я платил тридцать рублей. А тому же Мостовщикову мог и за маленькую уплатить пятьдесят, если считал ее выдающейся. Журналист должен получать много, потому что газета сволочь и она выжимает до конца. Так же и в спорте. Почему спортсмену столько платят? Потому что век его короток, его ждут клиники. Однажды и мне заплатили двести пятьдесят рублей за заметку меньше страницы! Я достал фотографию и взял первое интервью у Телятникова — он был чернобылец, помирал, и ему присвоили звание Героя Советского Союза. У нас вышла о нем малюсенькая заметка, потому что газета уже подписывалась в печать, иначе не успели бы оперативно поставить. Но первая! Никто еще даже не знал, кто такой этот Телятников...

Мы выпили еще по чашке кофе. Табачный дым висел пеленой. Из белесого тумана доносились резкие, клекочущие, какие-то орлиные реплики:
— Татьяна Тэсс — розовые слюни! Но газеты обязательно должны иметь такую, потому что 80% баб рыдали от того, что писала Тэсс, хотя это полная хуйня. Это очень важный фактор для подписки! Аграновский? Я думаю, что сегодня его бы уже не поняли, нашли старомодным. Хотя он гений был. У него, скажем, был очерк о гонимом каком-то слесаре, который сделал сраное рацпредложение. Но, когда читаешь очерк, понимаешь, что не работает советская система! Прозрачный текст. И заголовок — «Обтекатели». Гениальный заголовок! Он, слесарь, на авиационном заводе какую-то хуйню предлагал все время, строил крыло, понимаешь? Ты представляешь, сколько Аграновский думал над текстом — от заголовка до последней фразы? Сегодня так не делается, не знаю, нужно ли это в газетах. Спорный вопрос, очень спорный. Но то, что редакторы должны понимать, что и такое возможно, — совершенно точно. Сейчас люди абсолютно безграмотны.

Чем принципиально отличалась российская журналистика от всех остальных? Тем, что она была близка к писательству. Чехов в биографии пишет, что он — журналист. Рассказы свои, так называемые «фельетоны», печатал в газетах. Горький — репортер. Влас Дорошевич — непонятно, писатель или журналист. То есть мышление всегда было литературное. Это потом газеты стали уходить от вневременной беллетристики. Оставалась жанровая журналистика, но и она сейчас тоже ушла. Вместо нее — фактическая пресса...
— В этой связи — как вы относитесь к газете «Коммерсантъ»?
— Когда начался развал журналистики? Когда появился «Коммерсантъ». Наверное, он должен был появиться. Мой замечательный стажер Вова Яковлев вбил себе в голову, что он наберет кого угодно с улицы, посадит двух человек за литобработку и надрочит их писать. Вот он и надрочил. Ничто получилось! Без жанра, без всего! Это англосаксонская журналистика, посаженная совершенно не на ту почву. Ну, блядь, не растет она у нас в Сызрани! И потом вопрос: нужны ли в Сызрани ананасы? Может быть, там хорошая пшеница нужна, понимаешь?
— Есть ли смысл рассуждать о новейшей журналистике?
— Да нет ее. И не потому, что из нее ушли Иллеш или Мостовщиков и она на жопу села. Просто нет веры в средства массовой информации и нет их востребованности у публики. Искусственно создать эту востребованность невозможно. Поэтому беда в том, что, когда появится потребность в качественной прессе (а она, конечно, появится — может, лет через тридцать), некому будет рассказать, как это делается.

В настоящее время Андрей Иллеш — соиздатель журнала «Вестник цветовода». Как мы помним, и мистер Шерлок Холмс, оставив расследования, удалился разводить пчел. Впрочем, я думаю, что и в этом положении он продолжал играть на скрипке, не говоря уж о прочем.