Толкователи языка убитых

Книги, о которых пойдет речь, написаны работниками скорби

Имена:  Примо Леви

Когда человек здоровый, не испытывающий голода и мучений и, как правило, проявляющий любопытство к окружающему миру, узнает о каких-то катастрофических событиях (о геноциде или концлагерях, в которых сидели невинные люди; раскулачивании; голоде; техногенных катастрофах; о масштабных по своим последствиям терактах), его первое стремление — узнать подробности. Особенно в случае, если власти и медиа его страны скрывают детали и обстоятельства происшедшего. Второе, следующее стремление — поскорее эти подробности забыть.

Тому, кто живет нормальной жизнью, непонятно, что делать с открывшейся шокирующей информацией. Признать, подобно вольтеровскому Кандиду, что все к лучшему, как-то не получается — да и у Кандида, как известно, быть последовательным в этом признании не получилось; напомню, что Вольтер писал свою повесть после Лиссабонского землетрясения. Но можно ли сохранить при этом радость и чувство юмора, в том числе по отношению к самому себе? А если можно, то как, с помощью какой психологической гигиены?

Книги, о которых я хотел бы рассказать сегодня, позволяют если не ответить на эти вопросы, то хотя бы начать их обсуждение — пусть и позже, чем это было в странах Западной Европы, где подобные дискуссии начались примерно полвека назад.

Есть такое выражение — «работа скорби». Первоначально его ввел Зигмунд Фрейд в 1919 году, но сегодня оно употребляется не только в психологии и вошло даже в сленг российских журналистов. У Фрейда этот термин означал преодоление — или невозможность преодоления — человеком собственного, личного горя, прежде всего потери друзей или близких. После Второй мировой войны и открытия правды о тоталитарных режимах он приобрел новый смысл и указывает на осмысление общих бед и катастроф. Увидеть такую катастрофу человек целиком не может, даже если он и был ею затронут и чудом выжил, помнить ее как целостное явление — тоже. У масштабных катаклизмов вообще не может быть свидетелей в традиционном смысле слова.

Тем не менее одним из ключевых слов ХХ века — века мировых войн и культа фотографии и прямого репортажа, с характерной для всего столетия потребностью людей постоянно возобновлять ощущение личного присутствия при важнейших событиях, — стали «свидетель» и «свидетельство». Свидетельства были — и остаются — необходимы, но они всегда открывают только небольшую часть общей картины. Поэтому со временем на первый план все больше выдвигается еще одна социальная и историческая роль, у которой пока нет названия. Назовем исполняющих ее людей работниками скорби. Это посредники между историей и обществом, которые осмысляют ту или иную гуманитарную катастрофу как незаживающую рану, но такую, которая не просто болит, а требует объяснения, понимания, различения оттенков от серовато-белого (почти нормальная жизнь на границах катастрофы) до непроницаемо-черного (невообразимая бесчеловечность или невыносимые страдания). Тем более что болит со временем все меньше, даже у выживших участников, а объяснение нужно и детям, и внукам, и так далее. Если рассматривать такую социальную функцию как неотъемлемую часть общественной жизни, то и те, кто занимается работой коллективной скорби профессионально, и те, кто «извне» сочувственно относится к их деятельности, обретают для себя — насколько позволяет судить опыт современного мира — новый психологический режим отношения к истории, в котором можно радоваться жизни, оценивать себя иронически, но сохранять и память о трагическом абсурде, который всегда с нами, никогда не остается в абсолютном прошлом.

Ссылки

• Примо Леви. Канувшие и спасенные