Человеческое лицо без социализма

Единство общества — идеал крайне сомнительный. Осмысление исторической травмы требует не единства, а разнообразия интерпретаций

Любой, кто попытается добросовестно написать о двухтомном коллективном труде «История России. ХХ век», будет поставлен в неудобное положение. Ответственному редактору книги, профессору МГИМО А. Зубову можно за его труд поклониться в пояс, но при этом воображаемом поклоне приходится растерянно почесывать в затылке. Сегодня, когда исследование истории в нашем отечестве, похоже, собираются окончательно упромыслить, попытка дать целостную и этически обоснованную панораму прошлого века не может вызвать ничего, кроме робких (по причине моральной подавленности либеральной части общества) криков «ура». Преступления, убийства, голодомор, нацистский холокост и последующее табу на его обсуждение в СССР, психологическое насилие над личностью — все это названо в двухтомнике своими именами. Работа авторского коллектива под руководством А. Зубова является безусловным этическим и интеллектуальным достижением: и редактор, и авторы, говоря о российском ХХ веке, считают, что человек и общество всегда важнее государства. Это, на мой взгляд, и есть минимум, начиная с которого сегодня можно говорить об истории.

Однако сама книга получилась с научной точки зрения архаичной и часто довольно прямолинейной по трактовкам. Разумеется, на фоне известного школьного комплекта, вышедшего под редакцией Александра Филиппова (именно в его первом издании было написано про Сталина как «успешного руководителя»), что угодно покажется сладкой малиной, но не стоит поддаваться «понижению планки», к которому сегодня вынуждают российскую гуманитарную науку.

По методологии новый двухтомник, хоть и изобилует ссылками на издания 2000-х, находится в очень давних временах, самое позднее — в 1960-х. Историография России и СССР в последние двадцать лет развивалась очень интенсивно именно с концептуальной точки зрения, но следы этой эволюции в книге найти трудно. Главное содержание нового двухтомника — не сюжеты, выстроенные из событий, а многочисленные, внешне разрозненные факты и энергичные моральные оценки, плавно переходящие в идеологические. Но ведь имперская и постимперская история, теории тоталитаризма и национализма, история ментальностей, социология постсоветского общества — не только новомодные идеи: они позволяют более глубоко понять смысл того, как люди действуют в истории, создать новый образ человека исторического. Такая коллективная работа должна была появиться примерно в 1991—1992 году как завершающий этап усвоения эмигрантских концепций истории России, но она вышла только в 2009-м. Тем не менее ее выход, судя по всему, потребовал от редакторов очень больших усилий, интеллектуальных и организационных. «История России. ХХ век» — крупное общественное событие, но в научном смысле эта работа производит сложное впечатление.

Уже при беглом просмотре книги бросаются в глаза последовательные и смыслово «нагруженные» отступления от общепринятых орфографических норм: слово «большевицкий» везде пишется через «ц», а не через «ст» («большевистский»), слово «император» — неизменно с большой буквы, независимо от того, о какой стране идет речь. Так писали в правых изданиях русского зарубежья, так пишут и нынешние крайне правые в России, стремящиеся ущучить большевиков даже орфографически, — но идеология двухтомника под редакцией А. Зубова к крайне правым отношения не имеет. В книге она названа солидаризмом. Первый том открывается 60-страничным вступлением «Как Россия шла к ХХ веку», отправная точка — войны восточнославянских племен VI века. Главная мысль введения и всей книги: в истории России постоянно боролись два начала — солидарность, при которой «люди... помогают друг другу... уважают свободу друг друга и общий интерес ставят выше своего личного» (т. 1, с. 7—8); и себялюбие, под влиянием которого население страны норовило жить по принципу «умри ты сегодня, а я завтра», а Россия в целом замыкалась в кругу ксенофобии и национального эгоизма. ХХ век оказался самой большой трагедией в истории России: «большевизм проявил себя как крайний антисолидаризм» (т. 1, с. 741).