— В какой момент?

— Я так конструктивно не скажу, но в какой-то момент, когда ты остаешься наедине с собой, а также наедине с миром — без этих людей, которые тебя держали в рукаве, начинается очень-очень больно. Но при этом ты как-то и защищен. Это хитро устроено. Поскольку это опыт такой странный, то я о нем с удовольствием рассказываю: другому и пожелаю и не пожелаю. Но в моем случае это было абсолютное ученичество. Мной занимались, чего уж там. Потом было взросление, были периоды неписания, были встречи с людьми, которые были для меня очень важны, — и вдруг они оказывались живые, мрачные, невыспавшиеся, склонные или не склонные общаться с какими-то неубедительными или убедительными девочками. Благодаря всем этим странным декорациям я в шестнадцать лет уже была знакома с [Еленой] Шварц, в тринадцать лет была знакома с [Алексеем] Пуриным, которого считаю поэтом замечательным, я общалась с [Иваном] Ждановым, который до сих пор для меня одно из утешений... Я уже не говорю о том, что, благодаря усердию наших медиа, кажется, не то чтобы особый секрет: до семнадцати лет в доме раздавались звонки, и такой специальный голос мне по телефону говорил не представляясь: «Давай я почитаю тебе свои стихи». Пожалуйста. «А ты мне почитаешь?» — и я читала. Так дважды в год. Причем я даже не особенно удивлялась. Завязка этого общения открылась, когда мне было уже семнадцать лет, я опубликовала какое-то количество книг и была уже вполне сама по себе. Но то, что он оказался моим отцом, было странно, совершенно не обязательно, очень больно — и до сих пор больно по ряду причин. При этом он один из любимых поэтов, это тоже по-своему очень странная ситуация. Юность была проведена в постоянном яростном диалоге, и это дало свободу к двадцати годам в этом диалоге не быть.

— Как вам кажется, у вас есть читатель там, где вы живете? Или ваши читатели все-таки здесь?

— Когда я приезжаю сюда раз в год или что-нибудь такое — например, читала вчера и еще несколько дней назад в Питере, — то вдруг из полутьмы появляются какие-то волшебные люди. А так у меня достаточно жесткое ощущение, что не совсем понятно, есть ли этот читатель вообще. Может быть, совсем непонятно. Иногда это трудно. Но поскольку это то, чем я занимаюсь, то я этим занимаюсь. Когда что-нибудь делаешь (как говорит наша соседка, по профессии слесарь), нужно делать это хорошо.

У нас у всех, понятное дело, на лбу написано, что «Христа тоже не печатали», и мы так и отвечаем на все вопросы, как вы относитесь к славе. Но вот я вчера разбирала архив Яхонтова — удивительно странного мелодекламатора. Яхонтов в 1931 году общался с Мандельштамом, и у него в дневнике записаны впечатления от этих бесед. Мандельштам ему говорил, что его неопубликованные стихи, невозможность публиковаться у него склеили все. Вот это мне кажется немного более близким к истине. Мы должны публиковаться, потому что таким образом мы связаны друг с другом — это во-первых. А во-вторых, мы таким образом освобождаемся от себя, чтобы не было этого страшного ощущения, что у тебя твои стихи везде и ты не можешь их выплюнуть.

— А насколько для вас сейчас важна литературная среда? Есть ли у вас потребность, скажем, выпивать вечером с теми же людьми, которые вас читают и которых читаете вы?

— Я почти не пью — американская жизнь не располагает к такой роскоши. Вот иногда точечно встречаться, просто видеть кого-то. Но это относится не только к литературе, а и к любви, я не знаю, или к дружбе. Иногда полезно видеть биологических особей одного рода и сорта с тобой. Иногда в ЖЖ, или в личном письме, или здесь за сигаретой происходит какое-то касание, ты понимаешь, что приблизился к кому-то, кто-то приблизился к тебе, что-то совпало... Но мне хорошо, мне невероятно важно, что это происходит очень редко — и, в общем, это мой выбор. Это как драгоценный яд — для эффекта нужно очень мало.

Я около трех дней в своей жизни в самом деле вплотную общалась с [Львом] Лосевым, при том что читала его можно себе представить сколько — с первых книжечек [издания Геннадия] Комарова. И со мной от его стихов (как очень мало от чьих в более или менее сознательном возрасте) происходила такая вещь, как будто меня в розетку включили. Я понимала, что могу писать каким-то графоманским образом, начитавшись его. И вот несколько профессоров, занимающихся русской поэзией, придумали семинар, на котором они читают вместе стихи русских поэтов. И Лосев был частью этой игры. За год до его смерти читали [Сергея] Стратановского и Борю Рыжего. Три дня мы только читали стихи, пили кофе и гуляли по этому городочку, и три дня я его наблюдала и слушала. И вот этими тремя днями я как-нибудь пропитаюсь — в обоих смыслах этого слова. То, что мне надо было, я поняла. Это тяжелейший человек, совершенно уникального дарования, для себя, насколько я понимаю, маловыносимый, человек запредельной безжалостной ответственности по отношению к тому, что он делал, — и человек очень-очень легкий. Причем его остроумие такого рода... Вот, скажем, эти все умники восемнадцатого века. Если заниматься, например, Монтескье, становится понятно, что у них были очень страшные способы думать, а так кажется — чудеса, пена и жемчуг. Вот он был такой. При том что к его стихам я отношусь все сложнее и сложнее, и от этого девичьего восторга отдалилась для собственной работы. Мы читали Стратановского. И я говорю, вот же удивительно, даже смешно: мы прочитали столько отменных стихов, и в них нет ни слова об, извиняюсь, любви. На что Лосев посмотрел на меня со смесью ужаса, печали и брезгливости и говорит: «Какая любовь? Это же взрослый человек!» Я говорю: «Ну, знаете, взрослые люди тоже иногда пишут о любви». Он говорит: «Кто?» Я говорю: «Тютчев!» На что Лосев, как-то так очень прямо посмотрев на меня, говорит: «Ваш Тютчев — грязный старикашка, dirty old man».

— Вы говорили по-английски?

— Нет, он перевел. Кстати, Лосев прекрасно говорил и думал по-английски. Среди людей этой профессии и в этой ситуации у него был один из лучших, наиболее подвижных английских языков, что очень интересно, мне кажется. Всегда легче всего говорить о себе — мой, например, английский катастрофичен. У меня очень живой, яркий словарь, но он такой английский параноидальный, он калейдоскоп. Там ничто ни с чем не связано, и все крутится, и грамматика практически отсутствует. Когда я вхожу в класс, на первой лекции у моих студентов смятение на лице: им кажется, что они спят. То, что ты американский филолог с русским устройством, ничего не значит. Лосев очень этим занимался, как мне кажется, ценил лингвистический склад себя.

— Очень многие русские поэты, особенно из старшего поколения, не знают иностранных языков в силу обстоятельств советской жизни и поневоле игнорируют иноязычную поэзию, по крайней мере след неочевиден. А у вас произошло какое-то взаимопроникновение? Влияния?

— Да, конечно. Очень ограниченное — я очень-очень защищаюсь. У меня муж американец, причем просвещенный американец, и билингвальная дочь. То есть это совершенно искусственно, что я от этого защищаюсь, но мы вообще занимаемся искусственными вещами: то, что мы делаем, неестественно. Я работаю с русским языком. Пример Набокова — он не вдохновляет, он ужасает. В том смысле, что он монструозен.

— А что вы скажете про пример Бродского?

— Английский язык Бродского был явлением не вполне очевидным — известно, что многие не принимают его переводы современных стихов. А русским богом он был и остался.

Все научные тексты я пишу по-английски. Хотя вот я недавно написала что-то по-русски — о, как привольно мне было писать по-русски! Это невероятно, какие странные способы счастья мы обнаруживаем. Ну вот, я решила попереводить. Придумала себе быстренько любимого американского поэта, Элизабет Бишоп. Замечательный поэт двадцатого века. Бежала из Штатов в Бразилию. Жила в городе с неслабым названием Петрополис. Я ее перевожу, это очень приятно и очень полезно для развития каких-то мускулов языка.

— Ваши стихи очень герметичны, а как вы относитесь к тому факту, что фокус социально-политической рефлексии смещается в поэзию? Может ли, на ваш взгляд, поэзия быть идеологически ангажированной?

— Мы с одной моей любимейшей подругой решили на двоих сообразить курс под названием «Медуза». А любой курс — это вопрос, ты задаешь вопрос и полгода пытаешься придумать способы ответа. И там вопросом было, можно ли смотреть на то, что болит, и как на это смотреть. Смотрим мы на источник боли или прикрываемся щитом? Подруга показывала свои проекты, связанные с Бейрутом, с войной, а я, естественно, показывала то, что я умею показывать. Мы занимались Питером начиная с «Двенадцати», очень много Шкловского, а потом гармонично продвигаясь вдоль русской истории через Шаламова к моим блокадным друзьям-персонажам. Я постоянно читаю Берггольц, [Татьяну] Гнедич, такого совершенно забытого поэта Зинаиду Шишову, Инбер. Шишова — автор одного из самых интересных, на мой взгляд, блокадных текстов — поэмы «Блокада», это наблюдение за гибелью ее сына изо дня в день. Очень ангажированная поэзия — мягко говоря, об актуальных событиях. При этом, на мой взгляд, это одна из самых ярких точек существования советской поэзии. Если у человека такое устройство поэтического аппарата, значит, ему так нужно. Моя патология такова, что мне проще думать о сорок первом, чем о две тысячи девятом. Так я устроена. К вопросу о традиции, и почему в рифму, и так далее — потому что мне удобнее в девятьсот сорок первом, в восемьсот сорок первом. Чтобы что-нибудь про сегодня, мне необходимо про вчера.

— Вопрос не в том, почему в рифму, это как раз понятно.

— Это все менее и менее кому понятно, особенно когда ты из штата Массачусетс.

— Раз мы заговорили о традиции, хочется спросить о вашем отношении к литературным иерархиям. Возможна ли, по-вашему, вертикальная иерархия после смерти Иосифа Бродского? Кто теперь бог?

— Невозможно назначить бога. Не знаю насчет Бродского. Но если говорить про смерть Лосева... Это, наверное, чудовищные слова, учитывая, что его семья существует, что он был хорошим человеком. Это страшные по-своему слова, но я не почувствовала его смерти вообще. Ничего не случилось.

— Вы имеете в виду, что он уже памятник?

— Он остался тем, что он был. Стихи есть, очень много стихов — их еще долго можно будет читать. Я не говорю уже об очень своеобразной, на мой взгляд, но блестящей биографии его друга, написанной им, которой в чем-то нет равных. По степени безжалостности, безжалостности к себе, целомудрия и так далее. Какая разница, живы или умерли, в нашей профессии? Он настолько есть… Я даже три дня наблюдала его — чего еще остается желать?

ФотогалереяВсего фото:2

КомментарииВсего:1

• talya· 2009-11-06 19:12:52
  "Мы должны публиковаться, потому что таким образом мы связаны друг с другом — это во-первых. А во-вторых, мы таким образом освобождаемся от себя, чтобы не было этого страшного ощущения, что у тебя твои стихи везде и ты не можешь их выплюнуть."
  
  как, чёрт возьми, точно.