– Говорят, что у уже существующего экспертного совета, состоящего из людей вроде Елены Ямпольской...

– Все, кто славят фильм «Утомленные солнцем», распределяют деньги. Те, кому фильм не нравится, к деньгам не допускаются.

– Да. Так вот, говорят, что у них был недобор по заявкам. Никто локтями не толкается на самом деле.

– Нужен открытый конкурс проектов.

– Если у вас есть хорошая идея и вы придете с ней, например, к Сергею Сельянову, разве он вас не запустит?

– Хорошо, у меня есть идея, я верю, что она соберет деньги. Какие у меня пути? Искать инвесторские деньги? Сейчас никто с кино связываться не хочет, между прочим – после «Обитаемого острова». Потеряна вера в то, что здесь может быть что-то хорошее. Я приду к условному Сельянову, он скажет: «Я тебе даю два миллиона долларов». Я должен ему что-то отдать – телеправа, права на DVD, международные права. Зачем мне это надо? Я сниму фильм по своей идее, которую, может быть, исказят, потеряю управляемость проекта и стану наемным сотрудником. Я вот верю, что могу продать свой мобильный телефон за сто рублей. А мне говорят: «Обратитесь к Сереже, он даст вам 30 рублей и дальше сам продаст его за сто». Это как бизнес не будет работать.

– Многие из продюсеров до сих пор думают, что смогут производить российский мейнстрим – среднебюджетное кино, которое будет окупаться.

– Нет у нас мейнстрима и не будет. Сплошная торговля воздухом. Сельянов говорит, нужно три года на создание фильмов в рамках нового фонда. То есть примерно в одно и то же время все эти компании выпустят от 16 до 24 новых фильмов. Это бред. В России нет столько экранов, чтобы они могли собрать деньги.

У нас действительно как-то существует арт-кино. Сложно, но существует. Все это его разрушает. Не работают никакие механизмы вертикальных, горизонтальных, каких угодно связей. Киносообщество превратилось в неприятных бубнящих карликов. Где-то ходит огромный Гулливер, который ест ножку ягненка, а под его ногами кусаются, бьют друг друга палками, тыкают зубочистками карлики, которые едят мышь. И мне физически это неприятно.

– Все это упирается в вопрос культурной политики, которой нет.

– Ее нет. Через три года на международных фестивалях не будет ни одного русского фильма, потому что всех загоняют в тупик. В свое время по советскому телевидению я видел репортаж о том, как «Москвич» решил участвовать в «Формуле-1», клянусь. Конечно, он никогда в ней не участвовал. Я не хочу жить и работать в плохой копии советского автозавода, который ничего не выпускает, но все время назначает каких-то людей, которые рассказывают, как они сейчас сделают болид «Формулы-1».

Почему не поехал на «Кинотавр»? Меня тошнит. Я хочу, чтобы было поколение хороших режиссеров, из которых через пять лет получатся великолепные. Я хочу приходить в «Жан-Жак» и видеть условного Хомерики, который занимается тем, что ему интересно. Потом мы будем соревноваться, он меня будет ревновать к успехам, я его буду ревновать, мы будем сталкиваться на фестивалях. Это и есть культурная жизнь.

– У нового, альтернативного михалковскому КиноСоюза, в который вы вошли, есть какая-то позитивная программа?

– Так или иначе, должно быть сообщество людей, которые говорят в один голос: «Это не будет работать». Я считаю, что новый КиноСоюз может существовать при двух условиях. Если он будет реально защищать кинематографистов, что произойдет не скоро. И второе: нужно, чтобы в него поверили. И первый шаг для того, чтобы в него поверили, был сделан: они вывесили на открытое обсуждение свой устав. Еще одно достижение КиноСоюза: они сразу заявили, что не собираются делить недвижимость, пусть она остается Никите Сергеевичу. Он за нее волнуется невероятно.

Люди должны иметь право состоять в профсоюзе и отстаивать свои права. У меня осталось много друзей из ВГИКа, они сейчас превратились в обугленные головешки. С ними делают все, что хотят. Мой товарищ, чей блокбастер скоро выйдет, рассказывает: «Сначала спиздили полбюджета, потом всё изуродовали». Нужна юридическая защита, защита от произвола, от воровства бесконечного.

Эту новую организацию – ее ведь уже мочат. Ямпольская в «Известиях» уже спрашивает: «А правда, что там много людей, которые поддерживали Грузию в войне?»

Мы хотим попытаться создать хотя бы подобие нормальной истории.

Я не хочу лизать ботинки. Не хочу. Российское кино стало посмешищем. Любого нормального человека от кинематографистов тошнит. Меня самого от себя тошнит. Нахера я занимаюсь этой профессией? Когда мы пришли, мы во что-то верили. Чего-то хотели, чего-то добились. Но это никому не нужно. Тот микроклимат из талантливых людей, который создался в стране, он ломается.

– Но ведь мы в России живем, у нас так принято, чего вы удивляетесь?

– Да, это часть культуры. Да, это часть системы. Но это не означает, что об этом не надо говорить. Я все время вспоминаю моего отца. Когда закрыли «Лапшина», дома не было денег, мы поехали на дачу, дедушкину. Была зима, папе никто не звонил. У родителей серьезная депрессия, они развлекаются тем, что возят меня по дороге на финских санках. Я помню бесконечные обсуждения: что сказал такой чиновник, что сказал другой… Прошло тридцать лет – все то же самое. Предпринимается попытка воссоздать советскую систему. Но советская система существовала в закрытом рынке. Так не выйдет.

Я недавно сказал на одном из телеканалов фразу, ее убрали: в России за год регистрируется в три раза меньше патентов, чем у китайской компании, которая производит мобильные телефоны. То же самое со спортом, то же самое с культурой. Идет соревнование чиновников с чиновниками.

Я знаю, что это Россия. Я знаю, как это все устроено, что так из века в век. Но давайте попробуем. Дайте нам возможность, не душите. Надо же идти вперед. Уже пора.

– Ситуация, в общем, ясна. У нас не должно быть ни одного непоротого поколения.

– Совершенно верно. Моя мама всегда говорит то же самое. В России не может быть ни одного непоротого поколения. Глупо. Ведь порют тех, у кого получается.