Юрий Альберт всякими разными средствами уже больше тридцати лет выясняет, что такое искусство. Набирает картины шрифтом Брайля. Обозначает свои инициалы при помощи моряцких флажков. Выкладывает из детской мозаики портреты своих друзей-художников. Выставляет вместо самих картин их описания. Читает вслух книгу Дидро о картинах. Выбрасывает гласные из слова «искусство» на манер иудейского «Б-г» в каталоге к большой выставке. Объявляет премию Московской биеннале. Делает качественные работы, меткие и тонкие, но неспособные существовать вне контекста, в котором они были созданы. Альберт оперирует готовыми конструкциями, языками, явлениями, уже маркированными и коннотированными, — и, используя их «не по назначению» или «перекодируя», в таком модифицированном виде переносит в контекст искусства.

За рафинированность, избыточную систематичность, «скучность» работы Альберта критиковали даже товарищи по цеху. Эту критику он превратил в художественное высказывание, в бегущую строку «За что меня не любят» (2007). С одной стороны, демонстрируя свою восприимчивость к критике, с другой — обезоруживая саму критику скепсисом. Делая ее объектом искусства, того же — «скучного» и «рафинированного».

Пожалуй, очень немногие московские художники, начинавшие в конце 70-х, в 80-е и даже в 90-е, столь последовательны в проведении своей линии. В случае Альберта эта линия — строго концептуалистская.

Многие художественные ровесники Альберта, даже представители младших поколений, почувствовав, что концептуальный подход к искусству изжил себя, переходят в другие формы работы и жизни. Виктор Скерсис перешел от подчеркнуто нелепых и ясных акций «Донского, Рошаля, Скерсиса» к странным словесным конструкциям и объектам. Монастырский, Захаров и Лейдерман организовали группу «Капитон»: они встречались в течение полутора лет, готовя к каждой встрече по проекту, пусть даже слабому, но не вписанному и не вписываемому в систему искусства, и в результате возникла камерная, чрезвычайно интересная и эмоционально насыщенная деятельность. Никита Алексеев делает хорошие лирические вещи. Пепперштейн на последних выставках активно политизируется; то тут, то там мелькают Колобки, но их становится меньше, а политического содержания в них — больше.

Альберт — художник, которого сложно назвать «исписавшимся». Невозможно. Потому что с самого начала Альберт поставил в основу деятельности не прием, а проблему — поиск оснований искусства. Ведущий принцип ее решения — проверка понятия искусства с территории внеположенных искусству миров. Этих миров бесконечное множество, и в каждом Альберту удается создать «зазор» путем смены функций элементов этого мира.

Но позиция «строгого следования курсу» в искусстве может таить и опасность.

Группа «Купидон» была в прошлом году организована Альбертом, Скерсисом и Филипповым как бы «в ответ» «Капитону». Сближает их установка на коллективность, сотрудничество. Работы рождаются из сотрудничества, без него они невозможны. Выставки «Купидона» строятся так, чтобы не было понятно, где чей вклад. Это небольшой художественный организм. Но есть одно принципиальное отличие. «Капитоновцы» организовались, устав от галерейно-коллекционерской ситуации в искусстве, но не видя перед собой конкретной задачи, исходя скорее из установки делать «странные» вещи с непременными обсуждениями, делать работу, которую невозможно (или почти невозможно) было бы назвать работой. Понимание того, что происходит, рождается у них в процессе обсуждения, среди всех «странно», «слабо», «сильно», «интересно», «четко», «размыто»... Отсюда динамика, энергия, свежесть. У «Купидона» же все более структурировано и ясно: задача предшествует работе.

Альберт рассказал о выставке в Stella Art Foundation.

«Называется это всё «Художник и его модель». Имеется в виду модель искусства: созерцательно-романтическая у Филиппова, агрессивно-концептуальная у Вити Скерсиса и такая скептически-концептуальная у меня. Всё это, взаимопроникая, должно создавать некую третью модель. Вообще, каждый художник предлагает свою модель искусства. Один говорит, искусство — это производство духовных ценностей. Другой — это эпатаж буржуазии. Третий — это борьба за справедливость. А на самом деле искусство — сочетание или диалог всех этих точек зрения. Искусство — это то напряжение, которое возникает между разными его моделями».

И мысль эта интересна и глубока, и выставка хороша. Но речь не об этом. А о том, что когда Альберт рассказывал об этом, самой выставки еще не было.

Работы Альберта часто ясные, прозрачные, четкие. Иногда, кажется, чрезмерно. Как будто даже осторожно выверены. Будто художник не дает себе сделать что-либо без четкого определения того, что это значит. Не позволяет работе вырваться во что-нибудь, притягивающее своей размытостью и непонятностью.

Я не поклонник размытости и непонятности. Отнюдь. Но столь принципиальное следование творческой установке может высушить образ художника. Лишить его объема. Даже если этот художник — самый настоящий.

Если допустить верность утверждения, что настоящий мир возможен только после настоящей войны, то и настоящее следование курсу возможно только после настоящего от него отступления. Пусть и ради эксперимента, пусть и не на долгое время.

Ссылки

• Екатерина Деготь. Музеефикация московского концептуализма во Франкфурте, 01.07.2008